А теперь мне пора домой, мистер Маклохлин.

Он держал в руках последний камень, какой ляжет в вершине торцевой стены, поднес тот камень поближе к лицу. Сверкнули ему кварцевые частицы, и тем самым то, что он построил, засверкало в его глазах, несмотря на облака того дня, пригашавшие его. Спустившись с лестницы, он увидел, что хлев на земле стоит крепко. Он возвел его ниже, чем то, что здесь было раньше, теперь это был просто одноэтажный сарай, ждавший дерева для крыши. Барнабас подошел к колонке, ополоснул руки в холодной воде и вступил в дом, стоял и смотрел, как Эскра достает из вазы нарциссы, ломкие, как сухая бумага. Она обернулась, увидела стык его зубов.

Чего ухмыляешься?

Готово.

Что?

Кладка.

Лицо ее озарилось улыбкой, какой он не видел давно. Кивнул на двор. Выйди, глянь.

Она увидела постройку, стоявшую надежно и крепко, неказистое подобие той, что стояла здесь прежде, и приникла головой к его плечу. Сказала, помнишь первые ночи, когда мы сюда приехали? Когда дом был в развалинах, промерзший, и на полу ничего, кроме гнилых досок? И сколько работы нам предстояло, чтобы поднять ферму? Мы были молоды, и глупы мы были, но справились. И вот те на. Хихикнула. Будто все начинаем заново.

Только теперь подумай, сколько всего мы знаем, сказал он. Другое дело.

В безмятежности дня огляделась она. Недвижимые воды неба, и ветер с деревьями нежен, и дыхание их обоих устанавливается единым. Внутри у нее нахлыв хорошего предчувствия, костями ощущаемого несомненным. Ты был прав, что не стал продавать поля, сказала она. Я не верила, что это возможно, но ты смог.

Он сказал, что сразу же добыть лес для крыши может быть трудно, что это потребует времени, что так уж оно складывается. А если совсем ничего не выйдет, свалим пару своих деревьев. В любом случае черепицу для крыши я уже раздобыл. Питер говорит, ее нужно немного почистить, но она почти как новенькая.

Она сказала, что они как-нибудь выкрутятся, до сих пор же выкручивались, и крепко сжала его руку.

Он оглянулся. Билли не видела? спросил он.

Нет, не видела.

Он подмигнул ей. Ну тогда пошли. Льву во мне надо возлечь.

За два дня до пожара, как возвращался я из школы, услышал его в деревьях, почти уверен был, странный птичий клич, каким он меня высвистывал. Звук этот я узнавал точно, ну, я знал, что это он и что он сбежал из психушки. Я такой ух боюсь останавливаться и лезть смотреть в тех деревьях, и я чувствовал, как кровь приливает к ногам у меня, на изготовку, слышал этот посвист в уме, будто петля мне к шее. Дикое было у меня дурное чувство, я представлял, как он прячется в лесу, столько есть мест, где спрятаться. Выждать своего часа. Я такой иду домой, уши навострил, как лезвие, а рукой в кармане сжимаю нож. Все прислушивался к тому птичьему крику и прикидывал, как же так они дали ему сбежать.

А потом тот день – похороны Здоровяка Мэтти. Я такой весь нахер в прыщах, одетый в шорты, и сожрать мог бы целую лошадь, потому что проспал, а старушка оставила меня без завтрака, все ревела над чаем своим, ну. Самый печальный день в жизни, а я только и думал, как бы сбежать за гостиницу Доэрти да покурить. Стоямши среди надгробий, я попытался представить, как это, умирать, и получалось вообразить только, что я все еще здесь и наблюдаю, и я тогда начал думать, каково было умирать Здоровяку Мэтти, но пришлось перестать про это думать. Когда я был малявкой, Здоровяк Мэтти все время со мной возился. У него не хватало мизинчика на левой руке, и он показывал такой фокус, делал вид, будто все пальцы на месте, а потом встряхивал рукой, и мизинчик исчезал. Я тогда все спрашивал, как он остался без пальца, но он мне каждый раз что-то другое рассказывал, и я ему верил. Однажды сказал, мизинец у него украли феи, потому что он как-то раз вечером, когда был молодой, по пьянке проклял их. Говорил, что заснул в канаве, а когда проснулся, пальца уж не было, и весь день потом искал его, да без толку.