День впал в синюю свою пору, и все в этом свете казалось ему более насыщенным, будто вечер сгущал деревья, а полотно природы наполнялось тайной. От сказительства грачей галдел самый воздух, Барнабас вышел на тропу, прорезавшую заросли утесника и ежевики, и вела она сквозь рощицу. Тогда-то перед ним и открылся вид на дом Пата Волокиты. Он про то и не думал и остановился, дом в синеватом свете смягчился до индиго, все в том доме застыло до едва слышимого шепота, ни дыма из трубы, ни людей при доме. Что-то у него в уме принялось расслабляться и двигаться вперед, и он чувствовал это как замысел, обретавший очертанья, к дому он зашагал еще до того, как возник в нем ответ. Спустился по уклонам полей, остановился перед домом и с отвращением оглядел беспорядок во дворе: жестяные банки среди битых ящиков и обломков досок, крестьянская техника, целая или части ее, словно кто-то когда-то брался что-то чинить, а потом бросил ржаветь.

Он вошел во двор, вдохнул его запахи, керосин, деготь и еще что-то неуловимое, будто слабый запах испорченной пищи, медленно подобрался к окну, заглянул внутрь, в доме темно, очертания стула и кухонного стола. Повернулся, глядя в сторону собственного дома, и тогда понял, что именно искал. Окно открывало прямой обзор: темневшая вдали крыша – его дом. Ты нас видел ясно-внятно, сказал он себе. Видел весь тот пожар. И сидел тут, ни хера не делая. Он потянулся к двери, схватился за засов, но тут глянул за приусадебный участок, увидел фигуру Пата Волокиты, как тот идет через поле, замер, убрал руку с засова, поспешно развернулся, через двор, к забору, не ведая, был ли замечен.

Кроликов он повесил в конюшне и кликнул Эскру, но услышал лишь тишину дома. Помыл руки, налил себе чуть теплого чая, Христе нахер, и стиснул чашке горло. Наклонился подтянуть сползавший носок и краем глаза заметил, как кто-то прошел за кухонным окном. Мужчина возник у задней двери, а затем тихий стук. Повернулась дверная ручка. Кого вообще?.. Он стоял, выжидая, и уже едва ль не выпрямился во весь рост, но тут увидел, кто входит в кухню. А, это ты, Питер, сказал он. Не знал, кого и ждать.

Это я, так и есть.

Питер Макдейд в резиновых сапогах, один глаз наставлен на Барнабаса, второй косит в окно, стоял, чеша себе синий подбородок.

Эскра не дома, а?

Не. Должно быть, запозднилась из города.

Макдейд подошел к столу у окна, уселся, подвинул лежавшую там книгу, чтоб хватило места его большим рукам, оперся на них.

Хочешь, заварю свежий чайник, Питер? Чай, как оно тут обычно, остыл.

Не, и так сойдет.

Барнабас взял свою чашку и сел напротив. Ты хлев видал?

Ага, на прошлой неделе. Отменно смотрится, Барнабас. Отменно смотрится.

Погоди, сейчас самое нелепое скажу. На днях сижу я у Тулли с пинтой, и тут один парень, который на грузовике гоняет в Дерри то и дело, здоровенная тупая башка, ни слова не вымолвит никогда, вдруг рассказывает нам эту байку. Говорит, был он у Мыса, и вдруг что-то как влепится ему в лобовое стекло, он выходит глянуть, а это огромная сова. Представь. Вся бурая, перебитая, свернулась в комок, но сердце еще билось, потому что, говорит, чувствовал его рукой. И не знает, что с ней делать, ну и подобрал ее, кладет на пальто свое на полу в грузовике, ездит, ищет ветеринара, но ни в какую не находит и говорит сам себе такой, надо ее бросать, что ж мне иначе делать с побитой птицей? Сует ее, значит, в мешок и закидывает в канаву.