И злой истерик, и развращённый содомит. И кровосмеситель.

– Ну, да, и такой остался. Он совсем не меняется. Как бриллиант – что в африканских шахтах, что в тамерлановой короне, что в османлисском перстне, что в русской диадеме – всё один и тот же. Может, это и недурно – не потратить себя, не растерять, не утопить, на всех этих отмелях, водоворотах, омутах, через которые тащит и тащит нас река жизни?

– Я даже знаю, кого вы сейчас процитировали, – ответил Мора саркастически. – Он изъясняется очень узнаваемым стилем.

Мора прикрыл глаза, прислушиваясь к шагам на втором этаже. Такие легчайшие, летящие шаги, наверное, лишь щекочут землю, и вовсе не оставляя следов на дорожной пыли. Невесомая божественная поступь – по волнам, по облакам, по головам.

Армагедвальд, Авалон

Take this waltz

It’s yours now.

It’s all that there is.

Дождь наводит сон. Капли прекратили тюкать по кожаной крыше дормеза – и Мора тут же открыл глаза. За чёрным ночным окном проплывали кроны деревьев – Мора видел в темноте, как кошка, и различал в переплетённых ветвях шары омел. Точно такие же кроны в омелах проплыли за окнами час назад. «Может, мы сделали полный круг? – подумалось ему. – То, что мы заблудились, ясно и так».

Рене спал под плащом, как под одеялом, и голова его лежала на Морином плече – выходило неудобно и даже больно, но Мора пожалел его будить. Пусть выспится, старая перечница.

Мора скосил глаза, рассмотрел его в темноте и не без злорадства подумал, что хотя бы во сне Рене выглядит на свои. Хотя бы во сне его маска превращалась в человеческое лицо с положенными по возрасту морщинами, словно марионетка опадала, отпущенная с невидимых нитей.

Карета притормозила и встала.

– Эй, господа, спите оба-два? – позвал с облучка Лёвка.

– Папи спит, – откликнулся вполголоса Мора, – а я нет.

– Там справа кирхен светится, – тоже вполголоса продолжил Лёвка, – сходи, спроси дорогу. Если я к ним явлюсь – немцы прыснут, как тараканы.

Лёвка не зря опасался за душевный покой неведомых немцев – он был человек-гора. Вряд ли в кирхе обрадуются ночному явлению чего-то подобного. Мора оценил Лёвкин потенциал на ниве ночного устрашения, осторожно переложил спящего Рене со своего плеча на сложенный плед и, как сумел, бесшумно выскочил из кареты.

Кирха возвышалась перед ним совсем рядом – в тумане светились тепло и маняще высокие узкие окна. Мора направился к церкви, в темноте огибая лужи. «Сейчас три или четыре утра, – прикинул он. – Как говорится, час между волком и собакой. Странно, что пастор не спит – наверное, дежурит у очередного гроба».

Мора угадал – или почти угадал. В кирхе и в самом деле стоял гроб со снятой крышкой, и возле него дежурил человек – пусть не пастор, но одетый в чёрное. Мора встал на пороге – и человек повернулся к нему, злой, дрожащий, с невероятным оскаленным лицом, и Море сделалось не по себе.

«Лучше бы Лёвка пошёл, – подумал Мора, – ему и упыри нипочём».

– Простите за вторжение, – проговорил он почтительно, но твёрдо – упырь, не упырь, дорогу он им покажет, хочет ли, нет, потому что дождь, ночь и лошади вконец измучены бессмысленной прогулкой. – Мы с товарищами сбились с пути, никак не можем добраться до города.

– Здесь и нет города, – упырь разглядел Мору в свете экономичных церковных свечей, попростел лицом и сразу стал похож на человека. – Поблизости только деревенька, Армагедвальд. Ну и дом господ Мегид. Вы не доехали до него самую малость.