– Мой отец – прозектор, – пояснил Мора оторопевшему старику. – Он предлагает загримировать синяки. Это его работа.

Мора побоялся, что безутешный отец сейчас попросту вышвырнет всех троих из кирхи, а Рене ещё и получит пинка за свою дурную инициативу, но старик лишь выговорил потерянно:

– Отец Иоганн не велел гримировать, он сказал, что подобное грешно.

– Насколько я знаю, лютеране прощаются с закрытым гробом, – опустил ресницы Рене. – Сами вы хотели бы лежать в последнем упокоении и с таким лицом? Какою она предстанет там, за гробом, в лучшем, обетованном мире?

Он говорил тихо и смиренно, монашеским гипнотизирующим речитативом. Старик опустился на лавку, сгорбился и позволил:

– Делайте…

– Лев, принеси из кареты мой саквояж, – вкрадчиво попросил Рене.

Он никогда не говорил «Лёвка», он всегда говорил – «Лев». Лев вышел и вернулся с саквояжем. Мора уселся на лавку возле старика – подобные вспышки деятельности у Рене следовало пережидать, как стихийное бедствие.

Рене придвинул к гробу шандалы, раскрыл саквояж и уже что-то рисовал тонкой кистью, что-то поправлял в сломанном носу покойницы, вкладывая в ноздри откуда-то взявшиеся тампоны.

Любопытный Лёвка бродил по кирхе, задрав голову, и Море это не нравилось – не менее, чем художества Рене. Лёвка что-то высматривал, к чему-то приглядывался, и Мора шкурой чувствовал – вот-вот прозвучит идиотский вопрос.

– Кто эти господа? – Лёвка указал на четвёрку всадников под потолком кирхи.

То была майолика, сине-белая, потрескавшаяся, и всадники Апокалипсиса смотрели из потолочного алькова мило и нестрашно – как четыре яичка на тарелочке или четыре фарфоровые куколки.

– Господа Мегид, – не глядя, ответил старик.

Мора подумал – странный юмор, изображать господ в таком виде, обычно покровители церкви красуются в виде святых или мадонн. На всякий случай он пояснил Лёвке:

– Это четыре всадника, Смерть, Чума, Голод и Война, из Откровения Иоанна Богослова.

– А – а, – протянул Лёвка и обошёл всадников кругом.

Он явно стал к ним неравнодушен.

Рене тем временем заканчивал свою работу – он уже собрал почти все краски обратно в волшебный сундучок и стоял над телом, перемешивая что-то в баночке с кармином. Мора и знать не желал, что. Рене мазнул кармином по губам покойницы, спрятал краску и кисть в металлический футляр и произнёс торжественно, словно делал важное объявление:

– Я всё исправил. Вы можете подойти и взглянуть.

Отец поднялся со скамьи и подошёл к гробу, и Мора услышал, как шаркают его подошвы. Рене с безоблачным лицом собрал свой саквояж и стоял, словно позировал. Лёвка тоже подошёл посмотреть, и Море пришлось подойти – покойница лежала во гробе чисто ангел небесный. Неизвестно, была ли она при жизни такой красавицей или же Рене её такой сделал, щедро пририсовав совершенства, но старик поглядел и только и выдохнул:

– Анхен… – и заплакал.

Она словно светилась изнутри, и сомкнутые веки казались тонкими и прозрачными, словно вот-вот затрепещут ресницы и откроются глаза. Только с кармином на губах Рене всё же перестарался. Но это была его слабость.

– Спасибо вам, доктор, – прерывисто прошептал старик.

Рене сделал шаг к нему и приподнялся на цыпочки, и что-то выдохнул почти беззвучно на ухо ему. И старик вдруг улыбнулся. Точно так улыбался крокодил в зоологическом саду панов Красовских.

– Нам пора, господа, – напомнил Мора, – наша карета брошена на дороге, если она вообще ещё там есть и никто не прибрал её к рукам.