Они пошли навстречу друг другу – «как дуэлянты», подумал Мора – по проходу среди скамеечных рядов, и встретились ровно на середине пути. Вблизи упырь оказался стариком, костистым, лысым, кощейного вида, но мирным и вполне дружелюбным – на второй взгляд, не на первый.

– Мы рады будем и деревне, и дому господ Мегид, – пояснил Мора. – Наши лошади вот-вот падут, на последнем издыхании.

Траурный старик задумался – склонил голову, почесал лоб.

– Вам ближе будет до Мегид, но, кажется, к ним дорогу совсем размыло, – задумчиво промолвил он. – Никогда прежде не было таких дождей, природа как будто оплакивает нас… – Старик мотнул головой в сторону гроба, взял Мору под руку и медленно повёл к выходу из церкви, рассказывая ему дорогу, словно читая сказку: – Вам нужно проехать до конца аллеи и на перекрёстке свернуть направо. Затем прямо и прямо, прямо и прямо, до большого такого вяза, он весь будет облеплен омелами, вся его крона…

– Здесь все деревья такие, – напомнил Мора.

– Все, да не все, – размеренно отвечал старик. – Это очень высокое дерево и величественное. Вы сразу поймёте, о чем я вам говорил, как только его увидите. И сразу за вязом – мост через реку, до самого дома Мегид, вы увидите их – и дом, и мост, они видны даже в темноте. Только река могла выйти из берегов…

Старик склонялся к Море, и Мора подался к нему, чтобы лучше слышать – так, голова к голове, дошли они до дверей и почти налетели на человека-гору. Траурный старик охнул и чуть не сел.

– Я за папашей… – Лёвка орлиным взором вглядывался во что-то за их спинами, во что-то, таившееся во глубине церкви. – Он пошёл, и я пошёл.

Мора повернулся, и старик повернулся, и они посмотрели туда, куда таращился Лёвка, и Море на мгновение сделалось старика жаль.

Возле открытого гроба стоял доппельгангер, ещё один точно такой же Мора – тонкий и тёмный, как росчерк тушью, с такими же кружевами и в такой же шляпе. Этот второй Мора приподнял над покойницей белую вуаль и смотрел на лежащую в гробу – с любопытством и жалостью.

– Папи, так нельзя! – воскликнул Мора.

Двойник его – он не опустил на трупе вуаль, оставил её отброшенной – повернул к ним бледное, словно фосфоресцирующее в полумраке лицо с яркими губами и глазами.

– Она ваша дочь?

– Да, она моя дочь, – отвечал старик зло и твёрдо, он словно очнулся, отодвинул Мору и решительно направился к гробу, и губы его задрожали. – Отойдите, не смейте её касаться!..

Мора вгляделся – у женщины в гробу было страшное лицо, в синяках, с переломанным носом.

Старик устремился, полетел было навстречу наглецу – отогнать прочь от гроба, спрятать под вуалью чёрно-синюю маску – и вдруг остановился, словно наткнулся на невидимую стену.

– Как это с ней случилось? – Рене говорил почти всегда очень тихо, но как-то так получалось, что люди внимали голосу, шуршащему, как осыпающийся песок, и прислушивались, и всё отчего-то всегда выходило по его.

– Её муж, – к старику вернулось упыриное выражение лица. – Он вот-вот вернётся сюда, он распорядитель похорон. Так что убирайтесь, любезный господин.

– Неужели вы позволите вашей дочери уйти от вас – такой? – поднял брови Рене, и Море поневоле сделалось за него стыдно. – Я не думаю, что самой ей хотелось бы лежать в гробу вот так. Это последний путь. Разрешите мне всё исправить. Вы увидите её снова такой, какая она была. И сможете, наконец, попрощаться.