Глава 40

Некоторое время я не мог думать ни о чем, кроме Вари. Картинки в моем воображении представали одна страшнее другой, притом сопровождаемые душившей, как веревка висельника, бессильной яростью. Я знал, что посчитаюсь с врагами, чего бы это мне ни стоило. Но вот спасу ли я свою так любимую жену? Сейчас, когда мы все стояли на краю, я вдруг осознал, что она для меня значит. Да практически все! Меня без нее просто нет.

Опять захотелось взвыть белугой, но я вдруг разом собрался. Взял волю в кулак. Надо работать. А работать можно только со спокойным разумом и холодным сердцем. И излучать невозмутимость, потому что истерика просто сбивает людей вокруг тебя и ставит под угрозу всю операцию.

Проселочными дорогами, где на машине, а где шагом, мы добрались до цели. И вот с пригорка я рассматриваю темную массу монастыря.

Годами войны, службой в полковой разведке я выработал способность неплохо видеть в темноте. Но до самого никчемного филина мне было еще ох далеко. Правда, сейчас нам на руку играло то, что дело было в полнолуние – любимое время всякой нечистой силы, так что неудивительно, что завершение аркана происходило именно сейчас. Небо безоблачное. Луна щедро серебрила реку, очерчивала волшебной линией стены монастыря, обломанный крест на колокольне. И все равно света было маловато, чтобы нормально ориентироваться.

Но темнота не только создает сложности. Она может быть и союзником. Эх, изобрели бы еще такой прибор, вроде бинокля, в который ночью видно, как днем. Но пока науке это недоступно. Вот и ломаем глаза.

– Там они, – сообщил шепотом Сын Степей, осуществлявший тут наблюдение еще до нашего прибытия. – На машине приехали, выгрузились. Еще пленного затолкали с мешком на голове.

– Или пленную? – спросил я.

– Да не разберешь в этой темноте.

Если Гуру не ошибся в расчетах, до начала ритуала оставались считаные минуты. Это означает, что «индейцы» сейчас чертят богопротивные знаки, расставляют черные свечи, готовят свой сатанинский алтарь. Их жжет сладостное предвкушение. Пришел их час, ради которого столько лет они совершали страшные вещи. Минута их триумфа.

Интересно, конечно, влезть в голову и понять, что движет этими людьми, добровольно избравшими путь максимального зла и убившими в себе все человеческое. Хотя нет, лучше в это не проникать. Чревато душевной травмой, а они заживают порой куда дольше, чем травмы телесные.

Я взял бинокль и внимательно огляделся. В окулярах мелькали темные массы, силуэты строений.

– Вон в то здание прошли, справа, – пояснил Сын Степей. – Похоже, это бывшая монастырская трапезная.

В проеме окна в указанном строении засветился свет – неверный желтый. Мне представилось, как колышет сквозняк пламя свечей. Ну, началось.

– Пошли! – приказал я.

– Мне вон там шевеление не нравится, – встрял Поп, находившийся рядом со мной. – Похоже, там оставили часового.

– Похоже, – присмотревшись, согласился я.

Ворота в монастырь были единственным свободным проходом. Около них стояла длинная легковая машина. И там же двигалось что-то темное… Ну точно, человек. Они и правда оставили часового. Тот сперва затаился, оглядываясь. А теперь вылез на свет лунный. Надоело сидеть, решил ноги размять. Или отправился обходить контролируемую территорию.

Это очень плохо. Часовой может поднять шум. Прорваться негодяи, конечно, не прорвутся. Но вот тогда стоит колом вопрос о жизни заложника… Заложницы… Жизни Вари. Уверен, что, заслышав суету и поняв, что раскрыты, «индейцы» просто завершат ритуал по сокращенной процедуре. То есть растерзают мою жену.

Опять на меня накатила убийственная гамма чувств.