— Я добрался до Лондона только что, этим утром, из Дублина, — сказал он с тенью смущения, — я пробыл в Дублине несколько недель.

Дарренс, оторвав взгляд от скатерти, равнодушно устремил его на своего друга.

— Ну, и? — спросил он твёрдо.

— Я приехал помолвленным о женитьбе.

Дарренс поднял бокал и поднёс его к губам.

— Тогда за твою удачу, Гарри, — только и сказал он. Для ушей Фивершэма не прозвучало в этом пожелании ничего такого, чего он бы хотел. Дружба этих двоих людей была не та, при которой произносятся нежные фразы. По правде говоря, их и не требовалось, и оба прекрасно об этом знали. Для них дружба была ценна тем, что имела подлинную крепость; она была для них тем полезным, не имеющим сноса инструментом, который вложен в их руки для частого, пожизненного использования; но они не говорили о ней ни сейчас, ни никогда прежде. Оба были благодарны ей, как редкому и незаслуженному подарку, и оба тем не менее понимали, что она может означать и готовность к самопожертвованию. Когда это необходимо, люди жертвуют собой и не упоминают об этом. Может быть, и в самом деле одно лишь осознание прочности своей дружбы принуждало их к определённой сдержанности, когда они обращались друг к другу.

— Спасибо, Джек! — сказал Фивершэм, — рад услышать от тебя добрые слова. Ведь это был ты, кто познакомил меня с Этни, и я никогда этого не забуду.

Дарренс без всякой суеты поставил свой бокал; затем наступил момент тишины, пока он сидел, остановив взгляд на скатерти, а руки положив на край стола.

— Да, — ровным голосом сказал он, — выходит, я оказал тебе хорошую услугу.

Он, казалось, собирался сказать ещё что-то, но не мог подобрать нужных слов; и тут голос капитана Тренча, резкий, отрезвляющий, живой, подходящий к тому, кому принадлежал, избавил его от переживаний.

— Это каким-то образом изменит дело? — спросил Тренч.

Фивершэм переместил сигару во рту:

— Ты имеешь в виду — оставлю ли я службу? — медленно спросил он. — Не знаю.

Дарренс не упустил возможности подняться из-за стола, подойти к окну и встать спиной к товарищам. Фивершэм, приняв это резкое движение за упрёк, продолжал, обращаясь не к Тренчу, а к спине Дарренса.

— Не знаю, — повторил он, — нужно будет подумать. Много чего имеется сказать. С одной стороны, конечно же, мой отец, моя карьера, как она есть. С другой — её папаша, Дэрмод Юстас.

— Он хочет, чтобы ты бросил службу? — спросил Виллоуби.

— Он, как и всякий ирландец, несомненно, воспротивится законной власти, — сквозь смех произнёс Тренч, — но нужно ли тебе присоединяться к нему, Фивершэм?

— Дело не только в этом, — свои оправдания он по-прежнему адресовал спине Дарренса, — Дэрмод стар, его поместья вот-вот разорятся, и ещё есть кое-что. Ты ведь знаешь, Джек?

Он вынужден был повторить прямое обращение, и даже тогда Дарренс ответил рассеянно:

— Да, знаю, — и цитатой вставил модную присказку: — ”Если хочешь виски — шаркни пару раз ногой по полу. Слуги поймут”.

— Точно, — согласился Фивершэм и продолжил, тщательно взвешивая слова и по-прежнему пристально глядя на своего друга поверх плеч остальных, — кроме того, есть сама Этни. Дэрмод однажды поступил правильно, когда нарёк её этим именем. Она принадлежит своей стране и, более того, своему графству. Любовь к родине у неё в крови. Не думаю, что она смогла бы стать по-настоящему счастливой в Индии, как, впрочем, и в любом другом месте, которое не в пределах Донегала с его торфяниками, ручьями и холмами бурого цвета, ставших ей родными.