— Я остаюсь твоим другом, и предпочитаю быть им, а не нелюбимым мужем, — очень тихо сказал он.

Этни не ответила. Решение забрали из её рук.

— Сегодня ты отослала Гарри прочь, — сказал Дарренс, — и попрощалась с ним дважды.

При слове “дважды” Этни подняла голову, но прежде чем успела что-то сказать, Дарренс объяснил:

— Один раз в церкви, другой — играя на скрипке, — он взял инструмент со стула, на который она положила его. — Твоя скрипка оказалась прекрасной подругой — и мне, и всем нам. И ты очень скоро поймёшь это, Этни. Я стоял у окна, пока ты играла на ней. Я никогда в жизни не слышал ничего и вполовину столь же печального, как твоё прощание с Гарри Фивершэмом, но то была грусть благородства. То была настоящая музыка, она не жаловалась. — И он снова положил скрипку на стул.

— Я собираюсь отправить посыльного в Ратмаллен. У Гарри не получится пересечь Лоу Свилли в эту ночь, и завтра посыльный вернёт его сюда.

Для Этни это был день бесконечных душевных волнений и удивительных неожиданностей, и Дарренс, наклонившись поближе к ней, догадался, что она тихо плачет. Однако на этот раз слёзы были ей к лицу. Он взял шляпу и бесшумно подошёл к двери, но в тот момент, когда открывал её, Этни встала.

— Постой, не уходи, — сказала она и прошла от камина к середине комнаты.

— Тот окулист в Виесбадене — он подарил тебе надежду? — спросила она.

— Нет, — помедлив, сказал он. — Надежды нет. Но я не настолько беспомощен, каким когда-то боялся стать. Как-нибудь проживу. Возможно, уже на днях отправлюсь в путешествие, в долгое путешествие на Восток, чтобы пожить там среди чужеземцев.

И, выйдя из дома, направился по своему делу. Он давным-давно усвоил тот урок, что однажды преподала ему скрипка. Она и сегодня разговаривала с ним, и, хотя и другим голосом, сообщила ту же весть — настоящая музыка не умеет жаловаться.

34. Конец

В начале лета следующего года два пожилых человека сидели после завтрака на террасе в Брод Плэйс и читали каждый свою газету. Старший из двоих перевернул страницу.

— Тут написано, что Осман Дигна вернулся в Суакин, — сказал он. — Скорее всего, опять будет какая-нибудь заваруха.

— Вряд ли, — сказал другой, — он много вреда не причинит.

С этими словами он отложил газету. Тихая английская глубинка исчезла из его поля зрения, он видел сейчас только белый город у Красного моря, подрагивающий в раскалённом воздухе, бурые равнины вокруг, поросшие путаницей альфа-травы, да холмы вдалеке, в стороне Хор Гвоба.

— Душный городишко Суакин, а, Сатч? — спросил генерал Фивершэм.

— Ужасно душный. Я слыхал, как один офицер в шесть часов утра явился на построение и получил солнечный удар в висок прямо через форменный шлем. Вот такая в том городе влажность и жара! Но я рад, что был там — очень рад, — сказал он, несколько расчувствовавшись.

— Понятно, — живо откликнулся Фивершэм, — горные козлы, да?

— Нет, — ответил Сатч, — всех каменных козлов на многие мили вокруг давно отстрелял английский гарнизон.

— Нет? Тогда то, что было чем заняться, да?

— Точно, Фивершэм. Было чем заняться.

И оба старика вновь погрузились в свои газеты. Однако скоро лакей принёс каждому по стопке писем. Генерал Фивершэм мельком просмотрел свои конверты и выбрал одно письмо, удовлетворённо хмыкнув при этом, затем достал из футляра очки и водрузил их на нос.

— Из Рамильтона? — спросил Сатч, роняя газету на пол террасы.