— Что ты имеешь в виду? — спросила она встревоженным голосом.

— Ты почти никогда не теряешь бдительности, только в те редкие моменты, когда играешь. Однажды, давно, когда ты играла эту увертюру, то была недостаточно бдительной, и я подумал, что если смогу упросить тебя сыграть её этим вечером, — увертюру, выбренчанную однажды в замызганной кофейне Вади Халфы, — то опять застану тебя врасплох.

Эти слова поразили Этни, и со щёк её пропал цвет. Она медленно встала со стула и широко раскрытыми глазами уставилась на него. Не может быть, что он знает. Этого не может быть. Он не знает.

Но Дарренс спокойно продолжал:

— Значит, ты взяла обратно своё перо? Четвёртое?

То были невероятные для Этни слова. Дарренс проговорил их с улыбкой на лице, и ей потребовалось долгое время для того, чтобы понять, что он действительно их произнёс. Она была сначала не уверена — то ли это перенапряжённые чувства обманывают её, то ли нет, но он повторил свой вопрос и тем окончательно рассеял все сомнения.

— А кто рассказал тебе о четвёртом пере? — спросила она.

— Тренч, — был его ответ. — Я встретил его в Дувре. Но он рассказал только о четвёртом, о трёх других я знал до этого. И Тренч никогда так не поступил бы, не знай я о тех трёх. И мне не следовало вообще встречать его, когда он сходил на берег с парохода в Дувре; и не следовало спрашивать его: “А где Гарри Фивершэм?”. И знать о трёх перьях было для меня достаточно.

— Но как же ты узнал? — вскрикнула она с отчаянием в голосе, а он подошёл ближе и нежно коснулся её руки.

— Но ведь всё равно знаю, — возразил он. — И уже не имеет значения, как узнал. Это случилось давно, ещё тогда, когда капитан Виллоуби приехал в “Пул” с первым пером. И чтобы сообщить тебе о том, что я знаю, я дожидался возвращения Гарри Фивершэма, и он вернулся — сегодня.

Этни снова села на стул. Она была ошеломлена таким неожиданным саморазоблачением Дарренса. Она столь тщательно оберегала свою тайну, что осознание того, что никакой тайны уже целый год не было, явилось для неё ударом. Однако, даже пребывая в разгаре собственного смятения, она понимала, что должна воспользоваться временем и вновь собрать все свои способности воедино; и, чтобы выиграть время, заговорила о маловажных вещах.

— Выходит, ты был в церкви? Или слышал нас, когда мы стояли на ступеньках? Или встретил… его, когда он уезжал?

— Ни одно из предположений не правильно, — сказал Дарренс с улыбкой. Этни затронула правильную тему, чтобы оттянуть объявление решения, за которым — она хорошо это знала — он пришёл. У Дарренса, как и у других, имелись черты тщеславия, и одна из таких черт стала проявляться с того момента, как он ослеп. Он гордился быстротой восприятия, восторгался тем, что делал открытия, которых никто не ожидал от потерявшего зрение человека, и неожиданно объявлял о них. И дополнительным удовольствием было поведать озадаченным слушателям о тех действиях, с помощью которых он добился своего открытия.

— Ни одна из твоих догадок не правильна, Этни, — сказал он, тем самым попросив её продолжать задавать вопросы.

— Но как же ты всё-таки узнал? — спросила она.

— Тренч сказал мне, что Гарри Фивершэм приедет совсем скоро, со дня на день. Сегодня во второй половине дня я проходил мимо церкви, и на меня залаяла твоя колли; тогда я понял, что ты внутри. Но у ворот была привязана верховая лошадь, значит, с тобой был ещё кто-то, и притом не из деревни. А потом я попросил тебя сыграть, и твоя скрипка сообщила мне, кто был тот, кто приехал на коне.

— Да, — рассеянно сказала Этни.