— Ты уехал в Виесбаден на год, уехал сразу после посещения капитана Виллоуби. Явилось ли это причиной твоего отъезда?

— Я уехал, потому что ни ты, ни я уже не могли поддерживать игру притворства, в которую играли. Ты притворялась, что и не помышляла о Гарри Фивершэме, что тебя едва ли заботило то, жив он или мёртв. Я притворялся, что не понимал уже тогда, что более всего остального в мире тебя заботил он. И рано или поздно мы потерпели бы крах, каждый по очереди. Но я не смел раскрываться, и ты не смела. Я не мог позволить тебе, сказавшей: “Две жизни не должны быть испорчены из-за меня”, прожить год с мыслью, что две жизни оказались испорчены. Ты, со своей стороны, не осмеливалась позволить мне, сказавшему: “Брак между слепым и женщиной возможен только тогда, когда с обеих сторон существует нечто большее, чем дружба”, узнать, что с одной стороны была только дружба; и мы были так близки к провалу! Вот поэтому я и уехал.

— Ты не раскрылся, — тихо сказала Этни. — Раскрылась только я.

Она самым ожесточённым образом винила себя. Однажды настроившись сотворить то единственное, что стоило сделать, что она обязана была сделать, а именно — уберечь этого человека от известия, которое увенчало бы все его беды, она всё-таки потерпела крах. А он настроился защитить её от осознания, что она потерпела крах, и преуспел в этом. И беспокоило её не какое-то чувство унижения от того, что человек, которого она намеревалась провести, сам провёл её. Она считала, что просто обязана была преуспеть, потому что своей неудачей лишила его последней возможности быть счастливым — вот что терзало её.

— Но в том не было твоей вины, — сказал он. — Пару раз, как я уже сказал, ты теряла бдительность, но не из-за этого раскрылись передо мной убедительные факты. Когда до этого ты играла Мусолинскую увертюру, в ту ночь, когда Виллоуби привёз такую хорошую для тебя новость, я отметил про себя, что ты счастлива и что счастье вдохновляло твою игру. Ты не должна винить себя, наоборот, должна быть довольна, что я узнал.

— Довольна?! — воскликнула она.

— Да, довольна, ради меня, — и пока она изумлённо смотрела на него, он продолжил: — Две жизни не должны быть испорчены из-за тебя. Было бы по-твоему, не узнай я обо всём — не две, а три жизни были бы испорчены из-за тебя, и всё из-за твоей преданности.

— Три?

— Да, три — твоя, Фивершэма и моя. Признаюсь тебе, Этни, то было довольно трудно — всё время притворяться в течение тех нескольких недель, пока мы были в Девоншире. Когда я уезжал к окулисту в Лондон, наступало облегчение, и тебе это давало передышку, когда можно было снять маску и побыть собой. Но и такая жизнь в Девоншире не могла долго продолжаться. А что, если бы мы стали жить под одной крышей, и не было бы поездок к врачу, и мы виделись бы друг с другом каждый день и каждый час? Рано или поздно правда всё равно должна была бы стать передо мной. Может, постепенно, одно подозрение за другим до тех пор, пока не осталось бы никаких сомнений; или в один миг сверкнула бы страшной молнией, но всё равно чётко и ясно предстала бы. И что тогда, Этни? Что тогда? Ты хотела дать что-то взамен, подразумевала возмещение потери того, что я любил — карьеры, армии, особого служебного положения в дальних уголках планеты. Хорошо же возмещение — сидеть перед тобой, зная о том, что ты вышла замуж за калеку из жалости и, поступив так, сама покалечила себя, отказавшись от счастья, которое твоё по праву. В то время как сейчас…

— В то время как — что сейчас? — вторя ему, спросила она.