33. Этни вновь играет Мусолинскую увертюру

Итак, невероятные слова были произнесены. Этни, вернувшись в усадьбу, зашла в дом и присела в гостиной. Она озябла в тот летний вечер и, разведя огонь в камине, сидела, уставившись на яркие угли и замерев в неподвижной позе, что являлось верным признаком напряжения чувств. Момент, столь страстно ожидаемый, пришёл и — прошёл. Теперь она осталась одна в своей отдалённой деревушке, отрезанной от мира горами, ещё более одинокая, чем была с тех пор, как однажды августовским утром Виллоуби уплыл вниз по устью Салкомбы. После приезда Виллоуби она дённо и нощно предвкушала те полчаса, которые Гарри Фивершэм будет рядом с ней. И вот эти полчаса наступили и истекли; и теперь она поняла, что возлагала на них великую надежду, что жила для них, а теперь весь мир словно опустел. Однако предчувствовать одиночество было частью её натуры. Она знала, что для неё наступит тяжёлое время после того, как она отошлёт Гарри Фивершэма прочь, и что и сердце, и душа её настойчиво потребуют призвать его обратно. И, сидя у камина и дрожа, она заставила себя вспомнить, что всегда это предвидела и всегда заглядывала в будущее. Завтра она опять поймёт, что они не расстались навсегда, завтра начнёт сравнивать сегодняшнее расставание с тем, что произошло в ночь бала в “Леннон Хаус”, и сделает вывод, насколько это мельче, чем то. Она принялась гадать, чем займётся Гарри Фивершэм теперь, после того, как вернулся, и, пока строила для него выдающееся будущее, ощутила, как старая отцовская колли тычет мордой ей в руку, чуя наверняка, что у хозяйки плохое настроение. Этни поднялась со стула и, обхватив руками голову собаки, поцеловала её. Собака очень стара, подумала она; животное скоро умрёт и покинет её, и после того пройдут ещё, может быть, годы и годы, прежде чем она окажется лежащей на кровати и осознающей, что великий момент близок.

Раздался стук в дверь, и слуга сообщил ей, что явился полковник Дарренс.

— Пусть войдёт, — сказала она. Он появился в дверях, и она пошла навстречу ему. Она не увиливала от той роли, которую возложила на себя, и по первому же стуку в дверь вышла из потайной комнаты своих печалей.

Она беседовала со своим гостем так, будто час назад и не произошло ничего необычного, затронула даже тему их брака и поговорила о перестройке “Леннон Хаус”. Это было трудно, но ведь она давно привыкла к трудностям. Разве что Дарренс несколько усугубил сложность положения. Он попросил её, после того, как горничная принесла чай, сыграть для него на скрипке Мусолинскую увертюру.

— Только не этим вечером, — сказала Этни, — сегодня я очень устала.

И Этни едва ли говорила ещё что-нибудь до тех пор, пока не передумала. Она решила, что не должна уклоняться ни от больших, ни от малых дел, а с мелочами, происходящими каждый день, ей следует быть особенно внимательной.

— Пожалуй, я смогу сыграть увертюру, — сказала она с улыбкой и сняла с полки скрипку. Она отыграла увертюру полностью, от начала и до конца. Дарренс всё время стоял у окна спиной к ней, а когда она закончила, подошёл.

— Это, пожалуй, было жестоко с моей стороны, — тихо сказал он, — просить тебя сыграть увертюру сегодня.

— Мне не очень хотелось играть, — ответила она, откладывая скрипку в сторону.

— Я знаю. Но мне очень хотелось кое-что выяснить, а другого способа, как это сделать, я не знал.

Этни с удивлённым лицом повернулась к нему.