— Какое теперь это имеет значение, — ответил Фивершэм. — То время кажется мне теперь весьма далёким.

— А было ли у тебя с собой что-нибудь моё?

— Твоё белое перо.

— А что-нибудь ещё? Какая-нибудь безделушка, которую я давным-давно подарила тебе?

— Больше ничего.

— А у меня была твоя фотография, — сказала она, — я сохранила её.

Фивершэм, встрепенувшись, склонился над ней:

— Правда?!

Этни кивнула:

— Да. В ту ночь, поднявшись наверх к себе, я упаковала все твои подарки и отослала их в адрес твоей квартиры.

— Да, я получил их в Лондоне.

— Однако в первую очередь я отложила в сторону твою фотографию, чтобы сохранить её. Я начала сжигать все твои письма после того, как подписала посылку и снесла её вниз, в вестибюль, чтобы её отправили; я только что закончила с ними, когда услыхала твою поступь по гравию тем ранним утром под моими окнами. Но ведь я тогда уже отложила твою фотографию, и она теперь у меня. Я буду хранить её вместе с перьями.

Миг спустя она добавила:

— Мне, однако, жаль, что у тебя всё то время не было ничего из моих вещей.

— Я не имел права ни на что, — сказал Фивершэм.

На участке из серого камня ещё оставалась узенькая полоска золотого цвета.

— А что ты сейчас будешь делать? — спросила она.

— Первым делом съезжу домой и повидаюсь с отцом, а дальнейшее зависит от характера нашей встречи.

— Дай знать полковнику Дарренсу. Я хотела бы услышать о том, что ты это сделал.

— Да, я напишу ему.

Золотая полоска исчезла, и помещение церкви заполнил чистый свет летнего вечера, свет без сияния и цвета.

— Я очень долго не буду видеть тебя, — сказала Этни ломаным от всхлипываний голосом, впервые за сегодняшний вечер, — и не получу вновь письма от тебя!

Она подалась немного вперёд и наклонила голову, потому что в глазах её скопились слёзы, но она смело поднялась со своего места, и они вместе, бок о бок, вышли из церкви. Она прислонилась к нему, и они таким образом шли, соприкасаясь.

Фивершэм отвязал коня и сел в седло. Как только его нога коснулась стремени, Этни поймала собаку и удержала рядом.

— До свидания, — произнесла она. Она теперь даже не пыталась улыбаться и протянула ему руку. Он взял её и, сидя в седле, наклонился поближе к ней. Она не сводила с него глаз, хотя их переполняли слёзы.

— До свидания, — сказал он. Он подержал её руку ещё немного, затем отпустил и поскакал вниз с холма. Покрыв сотню ярдов, он остановился и оглянулся. Этни тоже замерла, и они на некоторое время остались в таком положении — с обращёнными друг к другу на расстоянии лицами. Этни не махала рукой на прощание; она просто стояла и смотрела. Затем, развернувшись, она, одинокая, очень медленно направилась вверх по деревенской улице к своему дому. Фивершэм наблюдал за ней до тех пор, пока она не зашла за ворота, хотя ещё до того, как она достигла их, её силуэт стал неясным и расплывчатым для его глаз. Однако он всё же смог увидеть, что она не оглянулась вновь.

Он тронулся вниз с холма. То плохое, что он сотворил очень давно, не уничтожилось даже шестью годами его труда. Оно будет жить, и его последствиями станет печаль до конца жизни — для другого человека, не только для него. То, что она приняла эту печаль отважно, не жалуясь, то, что она, верная своему нраву, совершила простую и единственную вещь так, как этот нрав повелел ей, не ослабило угрызений совести для Гарри Фивершэма. Напротив, это ещё более ясно преподало ему, что она наименее всего заслуживала быть несчастной.