— Это то, о чём рассказал мне полковник Тренч.

— Значит, я и ему об этом рассказал.

— В первую ночь в Каменном Доме.

— Так вот, всё это — правда. Самое большее, на что я надеялся (и я действительно надеялся, каждый день, каждый час), было то, что если бы я всё-таки вернулся домой, то ты взяла бы своё перо обратно, и мы смогли бы — не возобновить нашу дружбу здесь, нет, а познать многое друг в друге потом.

— И тогда, — сказала Этни, — тогда разлуки не будет.

Этни сказала это очень просто, даже не вздыхая, но, пока говорила, посмотрела на Гарри и улыбнулась, и эти взгляд и улыбка сообщили ему, чего стоило бы ей их разобщение. И, теперь поняв, что оно подразумевало, он понял — несравненно более полно, чем раньше, когда достигал её и общался с ней в одиночестве — что оно должно было означать шесть лет назад, когда она осталась наедине с ущемлённой гордостью и больной душой.

— Через какие же ты, должно быть, прошла беды! — воскликнул он, а она отвернулась и посмотрела в сторону.

— Не я одна, — сказала она тихо, — я ведь не томилась ночами в Каменном Доме.

— Но то была моя вина. Помнишь, что ты сказала, когда за шторами наступило утро? “Несправедливо то, что кто-то должен так долго страдать от боли.” И это было несправедливо.

— Я давно забыла те слова — ведь столько времени прошло с тех пор, пока полковник Тренч не напомнил мне. Мне не следовало их произносить. Когда я это делала, я не думала, что они окажутся настолько живучими среди твоих мыслей. Я очень жалею о том, что тогда произнесла их.

— Но некоторая справедливость в них была. Я никогда не винил тебя за них, — смеясь, сказал Фивершэм. — Я часто думал, что они будут последними словами, которые я буду слышать и в свой смертный час. Но сегодня ты произнесла другие, чтобы я заменил ими те слова.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Больше сказать было нечего, и Фивершэм удивился, что Этни не встаёт со своего места на скамье. Ему ни разу не пришло в голову завести разговор о своих приключениях. Слишком серьёзным, жизненно важным был текущий момент. Они оказались вместе для того, чтобы решить самый знаменательный в их жизни вопрос, и сейчас, как только решение было принято, он почувствовал, что они вряд ли смогут разговаривать на другие темы. Этни, однако, по-прежнему удерживала его рядом с собой. Она оставалась в покое и безмолвствии, а невозмутимое лицо сохраняло торжественный вид, но, несмотря на это, её сердце желало продолжения. Ну хоть ещё немного, умоляла она про себя. Солнечный свет начал сходить со стен церкви. Она отмерила участок на стене, откуда оно по-прежнему ярко отсвечивало. Когда это пятно остынет и станет опять серым камнем, она отошлёт Гарри Фивершэма прочь.

— Я рада, что ты сбежал из Омдурмана без помощи лейтенанта Сатча и полковника Дарренса. Я очень хотела, чтобы всё было сделано тобой одним, без чьей-либо помощи или вмешательства, — сказала она, и за её словами последовало молчание. Она поглядывала на стену и, каждый раз отмечая, что золотая полоска света становилась уже и уже, понимала, что её минутки истекали.

— Тебя ужасно мучили в Донголе, — сказала она тихим голосом, — мне говорил полковник Тренч.