— Я рад этому, — сказал Фивершэм. — Он мой большой друг.

Этни помолчала несколько секунд, а затем спросила:

— Интересно, ты забыл о том, как мы ехали из Рамильтона к нашему дому, когда я приезжала за тобой к причалу? Мы были в двуколке одни, и разговаривали…

— …о друзьях, которых знаешь как друзей с момента знакомства с ними, или узнаёшь тех, кого раньше никогда не видел, — перебил её Фивершэм, — конечно, помню.

— И которых уже никогда не потеряешь, даже если они отсутствуют или умерли, — продолжила Этни. — Я сказала, что на таких друзей всегда можно положиться, а ты ответил…

— Я ответил, что можно и ошибиться, — снова вставил, оборвав её, Фивершэм.

— Да, и я не согласилась с этим. Я сказала, что кому-то может показаться, что он сделал ошибку, и он, возможно, так и будет думать долгое время, но в конце концов ему докажут, что он её вовсе не совершал. Я часто размышляла над этими словами, я очень чётко их вспомнила, когда капитан Виллоуби привёз мне первое перо, и почувствовала — весьма остро — угрызение совести. И я очень отчётливо вспомнила их сегодня, хотя среди моих мыслей нет места для раскаяния. Видишь — я была права, и мне следовало твёрдо придерживаться своей веры. Но я этого не сделала, — её голос слегка задрожал, и когда она продолжила, в нём послышались нотки мольбы, — я была молода. Знала очень мало, и даже не знала — насколько мало. Я судила сгоряча и делала опрометчивые выводы. Но сегодня я всё поняла.

Разжав ладонь, она некоторое время пристально смотрела на белые перья, а затем развернулась и зашла в церковь. Фивершэм последовал за ней.

32. В Гленалльской церкви

Этни присела на угол скамьи рядом с проходом, а Фивершэм встал рядом. Внутри часовенки царили мир и тишина. Послеполуденное солнце, сияя сквозь верхние окна, окутывало кровлю золотой дымкой, и томные шорохи лета заплывали сюда через открытую дверь.

— Я рада, что ты помнишь нашу поездку и то, о чём мы говорили, — продолжала она, — для меня очень важно, чтобы ты об этом помнил. Потому что, хотя я и получила тебя обратно, но собираюсь вновь отослать тебя прочь от себя. Ты будешь тем из отсутствующих друзей, которых я не потеряю из-за того, что они отсутствуют.

Она говорила медленно, но без запинки, глядя прямо вперёд. Ей было трудно произносить эту речь, но готовые слова сами срывались с языка, ведь она сочиняла и обдумывала их днём и ночью в течение последних двух недель. При первом взгляде на Гарри Фивершэма, возвращённого ей после долгих лет, полных тревог, неизвестностей и страданий, ей показалось, что она никогда не сможет произнести их, как бы ни было необходимо то, чтобы они были произнесены. Но когда они стояли напротив друг друга, она заставляла себя вспоминать об этой необходимости до тех пор, пока не почувствовала, что таковая настала; после этого она зашла в помещение, села и собралась с силами.

Будет легче для них обоих, подумала она, если она ничем не выдаст, чего стоит ей такое скорое разобщение. Он всё равно наверняка узнает, и она хочет, чтобы он узнал; она хочет, чтобы он понял, что ни один миг из его шести лет, имеющий отношение к ней, не был потрачен зря. Но всё это должно быть понято без каких-либо признаков душевного волнения. Вот поэтому-то она и произносила свою речь, сосредоточенно глядя вперёд и говоря ровным голосом:

— Я знаю, что ты весьма решительно воспротивишься этому, так же, впрочем, как и я, но что поделаешь? — возобновила монолог она. — Во всяком случае, ты опять дома, и имеешь право быть дома. Для меня великое утешение знать об этом. Но существуют и другие, гораздо более веские причины, из которых мы оба можем извлечь утешение.