— Моя не была испорчена, — перебил её Фивершэм, — поверь, прошу тебя.

— Частично была, — ответила она, — я очень хорошо об этом знаю. Ты не признаёшь этого ради меня, но — была. И я твёрдо решила, что вторая — не будет. И поэтому, когда полковник Дарренс ослеп — ты ведь знаешь, каким был этот человек раньше, и можешь понять, что слепота означала для него потерю всего, о чём он заботился, к чему питал интерес…

— Кроме тебя.

— Да, — спокойно ответила Этни, — кроме меня. Итак, я обручилась с ним. Зато он стал очень проницательным, ты себе не представляешь, насколько быстро он схватывает! Видит так ясно, словно наяву. Любой намёк тотчас расскажет ему обо всём и нарисует полную и правдивую картину. Но в настоящий момент он ничего не знает о четырёх перьях.

— А ты уверена в этом? — встрепенулся Фивершэм.

— Да. А что? — спросила Этни, поворачиваясь лицом к нему впервые с того момента, как села на скамью.

— Пока я находился в Омдурмане, лейтенант Сатч был в Суакине, и он знал, что я в плену. Он присылал мне передачи и пытался устроить побег для меня.

Этни была поражена.

— О да, — сказала она, — полковнику Дарренсу, конечно же, было известно, что ты в Омдурмане. Он встречал тебя в Вади Халфе, а также слышал о том, что ты ушёл на юг, в пустыню. Он очень беспокоился из-за этого, он попросил друга раздобыть новости о тебе, и этот друг раздобыл новости о том, что ты в Омдурмане. Он сам рассказал мне об этом, и — да, он рассказал мне, что будет пытаться организовать твой побег. Несомненно, это он сделал — с помощью лейтенанта Сатча. Он был в Виесбадене у окулиста, и всего неделю назад вернулся. Иначе он бы уже рассказал мне об этом. Вполне возможно, что это из-за него лейтенант Сатч ездил в Суакин, однако он ничего не знает о четырёх перьях. Он знает лишь о том, что наша помолвка была внезапно разорвана, и полагает, что у меня более нет ни одной мысли о тебе. Но если ты вернёшься, если ты и я увидимся, то он догадается, как бы тихо мы ни встретились, о чём бы, пусть маловажном, ни поговорили. Он настолько быстро соображает, что обязательно догадается. — Выдержав паузу, она добавила шёпотом: — Правильно догадается.

И Фивершэм увидел, как ко лбу её приливает кровь, сгущая цвет щёк. Он не тронулся с места, не наклонился к ней и даже голосом не выдал, что пережить это расставание будет ещё труднее.

— Я понимаю, — сказал он. — Он не должен догадаться.

— Не должен, — согласилась Этни, — я так рада, что ты тоже это понимаешь, Гарри. И это самое простое и единственное, что нам остаётся сделать. Он вообще не должен догадаться, ибо, как ты сказал, у него не осталось ничего, кроме меня.

— Дарренс здесь? — спросил Фивершэм.

— Да, остановился у священника.

— Отлично, — сказал он, — справедливости ради я должен сказать тебе, что у меня и мысли не было, что ты станешь ждать. Я не хотел этого, да и права не имел на такое желание. Когда ты тогда в Рамильтоне, в маленькой комнатке вручила мне четвёртое перо (тогда ещё музыка слабо доносилась из-за двери), я понял, что ты подразумевала. Тогда должен был наступить совершенный, безвозвратный конец. Нам надлежало прекратить быть даже знакомыми. Поэтому я ничего не сказал тебе о том плане, который чётко и определённо возник в моей голове в то самое время, когда ты отдала мне перья.