|
Для меня великое утешение знать об этом. Но существуют и другие, гораздо более веские причины, из которых мы оба можем извлечь утешение. Полковник Тренч рассказал мне о твоём плене достаточно для того, чтобы убедить меня, что мы оба смотрим на вещи одинаковыми глазами. Мы оба понимаем, что эта вторая разлука, как бы тяжела ни была, является всё же ничтожной мелочью по сравнению с другой, нашей первой разлукой, произошедшей в старом доме шесть лет назад. После той я чувствовала себя очень одинокой, а после этой не буду. Тогда между нами возник громадный барьер, разделивший нас навеки. Мы не должны были никогда встретиться, ни здесь, ни впоследствии. Я в этом совершенно уверена. Но ты, за последние годы приложив все свои усилия и проявив всё своё мужество, сокрушил этот барьер, и в этом я уверена не меньше. Я абсолютно убеждена в этом, и верю, что ты тоже. Так что, хотя мы и не будем видеть друг друга здесь, пока живём на белом свете, наше “потом” будет обеспечено для нас обоих. И мы сможем ждать. Ты сможешь, ведь ты, собравшись с силами, ждал все эти годы с тех пор, как мы расстались. И я смогу, ибо черпаю силы из твоей победы.
Она кончила говорить, и некоторое время в церквушке царило молчание. Для Фивершэма её слова были снисхождением, словно дождь для пересохшей земли. Он слушал, как она произносила их, и настроение его поднималось, и поднялось настолько, что те шесть лет испытаний, прятания по углам долой с глаз товарищей, терпение одиночества, когда падал духом и болел телом множество раз, потеряли всякое значение. Вот поистине их итог, ведь Этни произнесла сейчас своим нежным голосом именно то, что так часто желал он услышать, лёжа по ночам без сна на Суакинском базаре, или в деревнях по берегу Нила, или посреди бескрайней, непознанной пустыни; он едва осмеливался питать надежду, что она когда-нибудь это скажет. Он стоял в безмолвии подле неё, продолжая слышать её голос, хотя звучание его уже прекратилось. Когда-то давно она с горечью произнесла некоторые слова (он поведал о них Сатчу), так навязчиво терзавшие его, что в моменты угасания он думал, что будет слышать их снова и снова, и так и в могилу сойдёт — с её упрёками, звенящими в ушах. И теперь, вспомнив о том своём пророчестве, понял, что оно было ложным. Словами, которые он будет слышать, окажутся те, которые она проговорила только что. Предложение Этни о разобщении не застигло его врасплох. Он уже слышал о том, что она помолвлена, и не выступал против её желания; однако понимал, что она имела сказать ему большее. Имела, однако медлила с высказыванием. Это был, возможно, последний раз, когда она видела Гарри Фивершэма, ведь она решительно вознамерилась отослать его прочь. Сразу после того, как он выйдет за дверь церкви и покинет это помещение, проникнутое лучами солнца и шорохами лета, сразу после того, как его тень сойдёт с порога, она никогда уже, до скончания жизни своей, не поговорит с ним и не увидит его. И она оттягивала момент его ухода молчанием и медленной речью. Может оказаться ещё так долго до того скончания. Она считала, что имела право затянуть эту встречу. Она надеялась в глубине души, что он примется рассказывать о своих опасных путешествиях; она, в конце концов, была готова даже обсудить с ним политическую жизнь Судана. Однако он ждал её. — Я собираюсь выйти замуж, — сказала она наконец, — и немедленно. Я выхожу замуж за твоего друга, полковника Дарренса. Вряд ли успела наступить пауза, прежде чем Фивершэм ответил: — Он долгое время любил тебя. Я не знал этого до тех пор, пока не уехал, и, поразмыслив обо всём, счёл это вероятным, а через очень короткое время обрёл уверенность. — Он слепой. — Слепой?! — воскликнул Фивершэм. — Он, твой единственный, слепой?! — Вот именно, — ответила Этни, — он — мой единственный. Его слепота объясняет всё: почему я выхожу за него замуж и почему отсылаю тебя прочь. |
