|
Фивершэм похудел и осунулся лицом. Тяготы и лишения Каменного Дома сказались в таких признаках, как запавшие глаза и вид человека старше своих лет. Но эти перемены, как заметила Этни, были не единственными; точнее, они были не самыми важными. Она стояла очень тихо и молча, но в душе переживала великую печаль из-за всех бед, доставшихся ему. И ещё она увидела, что он вернулся, не тая зла на неё за то четвёртое перо, что она когда-то выдернула из веера. Но даже в этот момент она осталась ясновидящей и увидела гораздо большее: то, что человек, спокойно стоявший перед ней — уже не тот, которого она в последний раз видела в вестибюле в Рамильтоне. Тогда для его поведения были характерны робость, неуверенность в себе, постоянное ожидание презрения от других, тех, кто отошёл от него. Теперь же он пребывал в холодном самообладании — не высокомерный, но и не застенчивый. Он подверг себя долгому и трудному испытанию, и теперь знал, что не потерпел неудачу. Она поняла всё это, и просветлела в лице, когда сказала:
— Не один лишь вред причинён этими годами. Они потрачены не впустую. Фивершэм же размышлял о годах её одиночества в этой деревне с названием Гленалла — думал так, как думает мужчина, не подозревающий о том, что она не избрала бы никакое другое место для жительства. Он смотрел ей в лицо и видел на нём отметины прошедших лет, хотя нельзя было сказать, что она стала намного старше. Её большие серые глаза сияли тем же светом, что и раньше; и цвет щёк остался таким же ярким. Но прибавилось характера; она страдала; она отведала плода с древа познаний. — Прости, — сказал он. — Я причинил тебе много зла шесть лет тому назад. Мне не следовало этого делать. Она протянула руку к нему: — Отдай, пожалуйста. В первое мгновение он не понял. — Четвёртое перо, — сказала она. Он вынул из мундира пенал для писем и вытряхнул на ладонь два пера. Большее — страусиное — перо он протянул ей. Но она сказала: — Оба. Ему больше незачем было хранить перо Каслтона, и он вручил оба ей, раз уж она попросила, и она сжала их и, улыбаясь, прижала к груди, словно драгоценность. — Теперь перья у меня, — сказала она. — Да, все четыре, — ответил Фивершэм. — И что же ты будешь с ними делать? Улыбка Этни переросла в смех. — Делать с ними?! — воскликнула она с насмешкой, — да ничего не буду. Приберегу их. Я очень горжусь тем, что они у меня есть и что я буду их хранить. И она сохранила их, так же, как когда-то сберегла портрет Гарри Фивершэма. Пожалуй, что-то было в утверждении Дарренса о том, что, дескать, женщины в подавляющем большинстве накапливают собственный опыт и им живут, с оглядкой на прошлое; этим они отличаются от мужчин. Во всяком случае, Фивершэм там и тогда бросил бы эти перья оземь, растоптал бы каблуком, вдавил бы в пыль, в мелкий щебень садовой дорожки; они своё дело сделали. Они не могли больше укорять, они не нужны были больше, чтобы ободрять; они вышли из игры. Однако Этни крепко держала их в руке — она не утратила к ним интерес, они не были мертвы для неё. — Полковник Тренч был здесь полмесяца назад, — сказала она, — и сообщил, что ты везёшь их ко мне. — Но ведь он не знал о четвёртом пере, — сказал Фивершэм. — Я никогда, никому не рассказывал о том, что оно у меня. — Ты рассказал о нём полковнику Тренчу в первую ночь, когда попал в Омдурманский Каменный Дом. А он рассказал мне. И я не испытываю больше ненависти к нему, — добавила она, на сей раз без улыбки и довольно серьёзно, так, будто это было важное заявление, требовавшее внимания и одобрения. — Я рад этому, — сказал Фивершэм. |
