— Ты сам знаешь, что с ним делать.

— Знаю, и откладывать не буду.

Остальные перья Фивершэм бережно завернул, убрал под полу изорванного джиббеха и накрепко завязал.

— Вот теперь давай пожмём руки, — сказал он и, когда их руки встретились, добавил: — Завтра утром мы расстанемся.

— Расстанемся, ты и я, после того, как год провели в Омдурмане, а потом не одну неделю бежали вместе? — воскликнул Тренч. — Но почему? Ведь больше нечего делать. Каслтон мёртв. Ты хранишь перо, которое он послал, но он погиб, и с пером ничего не поделаешь. Ты должен возвращаться домой.

— Должен, — ответил Фивершэм, — но — после тебя, и уж точно не с тобой. А ты езжай дальше, в Асуан, Каир. И там и там найдёшь друзей, которые будут рады тебе. Но я с тобой не поеду.

Тренч некоторое время молчал. Он разгадал нежелание Фивершэма, понял, что тому будет легче, если он окажется первым, кто расскажет свою историю Этни Юстас, и не в его, Фивершэма, присутствие.

— Я должен сказать тебе, что никто не знает о том, почему ты подал в отставку, равно как и о перьях, что мы послали. Мы никогда не говорили об этом, условились никогда не говорить, во имя чести полка. Не могу передать словами, как я рад, что мы об этом договорились и что соблюдали это соглашение.

— Может быть, увидишь Дарренса, — сказал Фивершэм, — если увидишь, передай ему весточку от меня. Скажи, что в следующий раз, если он попросит, чтобы я с ним встретился, будь то в Англии или в Вади Халфе, я приму приглашение.

— А ты куда поедешь?

— В Вади Халфу, — ответил Фивершэм, через плечо указывая на запад. — Возьму Абу Фатму с собой и тихо, не спеша поеду к Нилу. А другой араб поведёт тебя в Асуан.

Они спокойно переночевали у колодца и на следующее утро разъехались в разные стороны. Тренч уезжал первым, и как только его верблюд поднялся на ноги, готовый идти, он наклонился к Фивершэму, протянувшему ему уздечку:

— Рамильтон, так, кажется? Чтобы мне не забыть.

— Да, Рамильтон. Через Лоу Свилли до Ратмаллена ходит паром, а оттуда нужно ехать до Рамильтона двенадцать миль. Но ты можешь и не найти её там.

— Если не там, то найду где-нибудь ещё. Не сомневайся, Фивершэм, я найду её.

И Тренч с проводником-арабом тронулись с места. Он неоднократно оборачивался и видел, что Фивершэм по-прежнему стоял у колодца; и неоднократно испытывал сильное побуждение развернуться и поскакать обратно к той одинокой фигуре, но довольствовался тем, что махал ему рукой, и даже этот салют оставался без ответа.

Фивершэм и в самом деле не думал о товарище, вместе с которым бежал из плена, да и не видел его. Для него шесть лет тяжких испытаний этим утром подошли к концу, но он, тем не менее, ощущал скорее некоторую пустоту от потери чего-то, нежели радость. Долг, который он исполнял путём многих проб и ошибок в течение шести лет, укрепил и закалил его, но теперь ему казалось, что больше нечем будет занять свою жизнь. Этни? Но она, несомненно, давно замужем… На него вдруг нашло горькое чувство безысходности из-за той никчемной ошибки, допущенной им шесть лет назад. Он вновь увидел лондонскую квартиру, выходящую окнами на тихие деревца и лужайки парка Святого Джеймса, услышал стук в дверь, взял телеграмму из рук слуги.

Он встрепенулся, вспомнив о том, что работа всё-таки недоделана. Есть ещё его отец, который, вполне возможно, в этот самый момент сидит на террасе в Брод Плэйс, окружённый соснами на Саррейских холмах, и, позавтракав, читает “Таймс”. Он должен посетить отца и должен отвезти то, четвёртое, перо обратно в Рамильтон. Ещё — телеграмма, которую нужно послать лейтенанту Сатчу в Суакин.

Он оседлал верблюда и медленно поехал с Абу Фатмой на запад, к Вади Халфе.