Соблюдая предосторожности, они пересекли реку около часа ночи и, отойдя подальше, утопили лодку в ручье. Верблюды ждали наготове, и на них они отправились вглубь суши, идя теперь медленнее, нежели подобало встревоженным беглецам. Дело в том, что земля была сплошь покрыта валунами, и верблюды редко могли двигаться поступью более быстрой, чем ходьба. Весь следующий день они опять пролежали, спрятавшись за каменным кольцом, отведя животных попастись на возвышенность; зато ночью продвинулись далеко вперёд и через двое суток подошли к Абу Хамеду. Они отдохнули в роще поблизости и снарядили сменных верблюдов. От Абу Хамеда их путь пролегал через великую Нубийскую пустыню.

В наши дни тот, кто путешествует по двумстам сорока милям той безводной равнины с её чёрными, как уголь, камнями и жёлтым песком, может всю дорогу спокойно проспать на полке. Утро, возможно, представит его глазам палатку, гору угля, бак с водой да номер, выведенный краской на белой табличке, а остановка поезда сообщит о том, что он прибыл на станцию. Если он высунет голову из окна, то увидит длинную цепь телеграфных столбов, тянущуюся от кромки неба позади до кромки неба впереди, и ему покажется, что они сливаются в один, так как расстояние между ними становится всё меньше и меньше, чем дальше они от него. Двенадцать часов заключат в себе начало и конец его путешествия, если только не выйдет из строя паровоз и не возникнет преград на рельсах. Но в те дни, когда бежали из Омдурмана Фивершэм и Тренч, движение вперёд было не столь лёгким делом. Они держали путь на восток от ныне существующей железной дороги, переходя меж холмов от колодца к колодцу. На этом отрезке их пути, во вторую ночь Тренч потряс Фивершэма за плечо и разбудил его.

— Смотри, — сказал он ломаным от волнения голосом, указывая на юг, — этой ночью нет Южного Креста. Шесть лет, каждую ночь на протяжении шести лет и вплоть до сегодняшней, я видел Южный Крест. Как часто, лёжа без сна, я смотрел на него и спрашивал себя, настанет ли когда-нибудь ночь, когда я не увижу больше этих четырёх косых звёздочек! И впервые, скажу я тебе, Фивершэм, я осмелился подумать, что наш побег удался.

Оба сидели и рассматривали южное небо, творя в душе молитвы благодарности, потом уснули, но лишь затем, чтобы снова и снова просыпаться от страха, что опять увидят созвездие, ярко сияющее внизу, над самой землёй, и вновь засыпать с уверенностью, что исход их пути через пустыню близок. К концу седьмого дня они подошли к Шоф-эль-Айну, крошечному колодцу, вырытому в бесплодной долине, окружённой невыразительными хребтами; здесь, у источника, они встали лагерем. Теперь они были в стране арабов Амраб, а значит — вне опасности.

— Мы в безопасности! — воскликнул Абу Фатма. — Слава Господу! К северу до Асуана, к западу до Вади Халфы — повсюду спокойно для нас.

Он расстелил на земле холст перед уже преклонившими колени животными и насыпал для них горку дурры. В своей благодарности он зашёл так далеко, что даже погладил одного из верблюдов по шее, на что тот, немедленно повернувшись, сердито огрызнулся.

Тренч протянул руку Фивершэму и просто сказал:

— Спасибо тебе.

— Никаких спасибо, — ответил Фивершэм; руку он не принял. — Я с начала и до конца служил сам себе.

— Ты груб и неподатлив, как верблюд; видать, у него и научился, а? — вскричал Тренч. — Вот верблюд — везёт тебя, куда тебе надо, и будет везти, пока не упадёт замертво, и всё равно негодует и кусается, когда ты проявишь свою признательность к нему. К чёрту, Фивершэм, вот тебе моя рука.

Фивершэм развязал узел на груди под джиббехом и вынул три белых пера: два маленьких, из цапли, и одно большое, страусиное, выломанное из веера.

— Заберёшь своё обратно?

— Да.

— Ты сам знаешь, что с ним делать.