Подойдя к церкви, при входе в которую возвышались две колонны, я заметила, что дверь полуоткрыта, и сказала Розетте:

— Знаешь что? Церковь открыта, зайдем посидим внутри, передохнем, а потом отправимся пешком в Валлекорс.

Розетта ничего не ответила и пошла за мной.

Вошли мы в церковь, и тут я, по многим признакам, убедилась, что хоть ее и не разрушили, но здесь жили солдаты, которые превратили ее в конюшню. А церковь была узкой и длинной, с побеленными стенами и большими черными балками на потолке; в глубине виднелся алтарь, над ним висел образ Мадонны с младенцем. Алтарь стоял оголенный, без всякого убранства, образ Мадонны перекосился на сторону, будто после землетрясения; что ж до скамеек, которые прежде стояли в два ряда, вплоть до самого алтаря, то их куда-то унесли, кроме двух, поставленных теперь в длину, а между ними, на полу, валялась куча серого пепла и черные головешки — здесь, видно, разжигали огонь. Свет в церковь проникал сквозь большое окно над самым входом, прежде в нем были цветные стекла. Теперь от них осталось лишь несколько осколков, и в церкви было светло, как во дворе. Я подошла к этим двум оставшимся скамьям и переставила одну из них так, чтоб она стояла напротив алтаря; затем я положила на нее коробку и сказала Розетте:

— Вот видишь, что такое война: церкви, и те не щадят.

Затем я уселась на скамью, и Розетта села рядом со мной.

Странное у меня было чувство — вот попала я в святое место, а молитва на ум не идет. Я подняла глаза к старинному образу Мадонны, покрытому черной копотью, но образ висел вверх ногами, и глаза Мадонны теперь не были обращены вниз на скамьи, а глядели куда-то вверх, на потолок. Я подумала — прежде чем молиться, нужно повесить образ по-старому. Но, должно быть, я все равно не могла бы молиться: будто вся оцепенела, и сидела ошеломленная, ничего не чувствуя. Так мне хотелось снова увидеть деревню, где родилась, людей, среди которых выросла, так я надеялась повидать своих родителей, а нашла лишь пустую раковину, может, и Мадонна ушла отсюда, огорченная тем, что надругались над ее образом и оставили его висеть вверх ногами. Потом я взглянула на Розетту, сидевшую рядом со мной; она, не в пример мне, молилась, склонив голову, сложив руки крестом и едва шевеля губами. Тогда я сказала ей шепотом:

— Хорошо, что ты молишься. Молись и за меня… сердце мне не позволяет.

В ту минуту до меня донесся шум чьих-то шагов и послышались голоса у входа в церковь. Я оглянулась и будто при свете молнии увидела у самой двери кого-то в белом — человек этот тотчас же исчез. Показалось мне, что это один из тех странных солдат, которых мы незадолго до этого видели на грузовиках, проезжавших по дороге. И тогда, охваченная внезапным беспокойством, я встала и сказала Розетте:

— Пойдем… Лучше нам уйти.

Она тотчас же встала, перекрестилась, я помогла ей установить коробку на голове, поставила и свою на голову, и мы направились к выходу.

Я толкнула дверь, теперь она была закрыта, и нос к носу столкнулась с одним из этих похожих на турок солдат. Рожа у него была темная и вся в рябинах; красный капюшон опускался на его черные сверкающие глаза. Он был закутан в темный плащ, надетый поверх белой простыни. Солдат уперся мне в грудь и оттолкнул меня назад, проговорив что-то непонятное; я увидела, что за ним стояли еще другие, но не смогла разглядеть, сколько их было, потому что он теперь схватил меня за руку и поволок в церковь, а остальные, тоже все в белом и в красных капюшонах, стали быстро входить вслед за ним.

Я крикнула:

— Эй, поосторожнее, что вы делаете, мы беженки, — и в эту же минуту уронила коробку, которую держала на голове; она упала на пол, и я услышала, как покатились консервные банки, тут я стала отбиваться от него, потому что он схватил меня за талию и повис на мне, прижимаясь своим темным и злобным лицом к моему.