Одна из этих встреч мне хорошо запомнилась. Сидели мы и закусывали неизменным хлебом и сыром, как вдруг откуда-то из-за скалы появились двое вооруженных дубинами людей такого вида, что я с первого взгляда приняла было их за дикарей. На них были лохмотья, но как раз это меня ничуть не испугало — лохмотья там в горах дело обычное, однако их плечи невиданной ширины и лица, совершенно не похожие на лица итальянцев, нагнали на меня такой страх, что я не могла пошевельнуться. Меж тем они к нам все приближались, а я так и застыла на месте от испуга, с хлебом и сыром в руках. Микеле же, который никого и ничего на свете не боялся, и не потому, что был так уж смел, а просто он ко всем относился с доверием, пошел навстречу этим двум людям и жестами начал с ними объясняться. Мы с Розеттой тоже набрались храбрости и подошли. Лица у пришельцев были желтые и плоские, без всякой растительности, на лоснящейся коже вдоль щек шли глубокие морщины, волосы были черные и густые, глазки маленькие, раскосые, носы приплюснутые, а рты запавшие, как у покойников, с обломанными темными зубами.

Микеле сказал нам, что это двое русских пленных, но монгольской расы, вроде китайцев, и что они, как ему думается, бежали из какого-нибудь немецкого концлагеря для военнопленных. Я никак не могла оторвать глаз от их широченных плеч и подумала, что, может, это неосторожно с нашей стороны — не спрятаться или не убежать: эти двое были такие силачи, что, вздумай они наброситься на нас с Розеттой, нам от них не поздоровилось бы. Однако оба монгола держали себя как нельзя лучше, все время они объяснялись жестами и провели с нами час или немного больше — пока не отдохнули. Микеле предложил им хлеба и сыра, они взяли, но очень мало и что-то при этом сказали, наверно, поблагодарили за угощение. Они, бедняги, без конца смеялись, может, потому, что не понимали, что мы говорим им, а мы не понимали их, своим смехом они будто хотели показать нам, что у них на уме ничего плохого нет. Микеле, по-прежнему жестами, объяснил им, куда надо идти, и немного погодя они ушли, опираясь на палки, которые сами себе сделали, обломав ветки дерева.

В другой раз мимо проходил итальянский рабочий; работал он на строительстве укреплений, не помню уж точно где. Убежал он, потому что нечего было там есть, немцы обращались с людьми хуже, чем с собаками, и заставляли работать, как рабов. Он еле держался на ногах. Это был красивый, воспитанный юноша, с тонким смуглым лицом и резко выделяющимися острыми скулами, с печальными, глубоко запавшими глазами, худой, как скелет, кожа да кости. По его словам, семья у него живет в Апулии, и он надеется до нее добраться, идя все время по горам. Шел он уже неделю и сильно ослабел, одежда висела на нем клочьями, ботинки развалились. Он ничего особенного нам не рассказал — от слабости он говорил тихо-тихо, с трудом, короткими фразами, будто ему не хватало воздуха. Сказал только, что, по слухам, в Риме было восстание и убили нескольких немцев, а немцы в ответ начали расправу над итальянцами. Однако он не знал ни когда, ни как, ни где это произошло. Затем, говоря о немцах, он добавил:

— Проклятые негодяи. Знают они прекрасно, что уже проиграли войну, но им нравится воевать, к тому же они ни в чем нужды не терпят, живут на наш счет, и поэтому они будут воевать до последнего солдата. Если война скоро не кончится, они всех нас уморят — все мы сдохнем с голоду и от лишений. Либо войне конец, либо всем нам.

Микеле дал ему хлеба и сыра, а также немного табаку; не пробыв с нами и получаса, он, еле волоча ноги, побрел дальше, и при каждом его шаге казалось, что вот-вот он упадет и больше не встанет.

Однажды утром мы грелись на солнышке, как вдруг неожиданно услышали свист. Вся наша троица сразу же укрылась за одной из белых скал, чтобы посмотреть, кто идет. Мало ли что могло случиться, мы постоянно были начеку и всегда боялись попасть в облаву и угодить в лапы к немцам. Немного погодя Микеле выглянул и увидел напротив чьи-то головы, которые поспешно спрятались за другую скалу неподалеку от нашей.