|
Немного погодя Микеле выглянул и увидел напротив чьи-то головы, которые поспешно спрятались за другую скалу неподалеку от нашей. Так мы некоторое время по очереди наблюдали друг за другом, то мы за ними, то они за нами, и наконец убедились, что это не немцы, а они увидели, что мы — итальянцы, и вышли из-за скалы. Это были двое офицеров, уроженцы Южной Италии. Один из них — лейтенант, другой — сублейтенант, как они нам сказали; одеты они были в штатское, так как укрывались в горах, подобно многим, и теперь пробирались на юг, в надежде перейти линию фронта и добраться до родных мест, где у них были семьи. Один был жгучий брюнет, высокий, смуглый, круглолицый, с черными, как угли, глазами, белыми зубами и почти лиловыми губами; другой — блондин, с длинным лицом, голубыми глазами и большим острым носом. Брюнета звали Кармело, а блондина Луиджи. Из всех встреч, там в горах, эта, пожалуй, была наименее приятной, и совсем не потому, что эти офицеры сами по себе были такие уж несимпатичные, — может, встретив их в мирное время где-нибудь в их городках, я не смогла бы сказать о них ничего плохого, а потому, что, как мы увидим, война плохо повлияла на них — как, впрочем, и на многих других. Она обнаружила такие черты их характера, которые, не будь войны, остались бы скрытыми. Хочется мне, к слову сказать, что война — это великое испытание; люди проверяются на войне, а не в мирной жизни — не тогда, когда существуют законы, уважение к окружающим и страх Божий, а когда от всего этого и следа не остается, каждый поступает, как ему подсказывает его истинная натура, уже не сдерживаемая никакой уздой.
Так вот, эти двое в момент перемирия находились в своем полку, стоявшем в Риме. Они дезертировали и прятались, а потом бежали из Рима, намереваясь добраться до своих городков. Около месяца жили они у одного крестьянина у подножия горы Фей; они сразу же произвели на меня плохое впечатление, когда о крестьянине, давшем им приют, заговорили с глубоким презрением, будто это неотесанный, невежественный мужлан, который читать и то не умеет, а жилище у него просто хлев. Один из них, смеясь, даже сказал: — Ну, известное дело, все приходилось терпеть: в голодный год хлеб и из вики едят! Рассказали они еще, как им пришлось уйти с горы Фей: крестьянин этот намекнул им, что больше не может держать их у себя, так как нет у него продуктов. Тут брюнет заметил, что все это неправда и будь у них деньги — продукты, конечно, сразу бы нашлись: известно-де, что все крестьяне очень корыстны. В заключение они сказали, что идут на юг и надеются перейти линию фронта. Как раз подоспело время завтрака, и Микеле, хотя, наверно, и скрепя сердце, предложил им разделить с нами обычную нашу трапезу — хлеб и сыр. Брюнет сказал, что хлеб они у нас охотно принимают, а сыру у них самих есть целая головка — стащили они ее у того жадного крестьянина, и он даже не заметил. С этими словами он достал из мешка головку сыру и с хохотом потряс ею в воздухе. Не по себе мне стало после этого слишком откровенного признания, и, пожалуй, не столько из-за самой кражи — обычного явления в те времена, когда крали кому было только не лень и воровство уже не считалось воровством, — сколько из-за наглости, показавшейся мне неприличной в человеке, имевшем, как он, чин лейтенанта и, судя по его манерам, важном синьоре. Кроме того, подумала я, как нехорошо отплатить за гостеприимство бедняку-крестьянину — украсть у него то немногое, что у него было. Но я промолчала, и так мы, сидя на траве, принялись закусывать и за едой болтали, вернее, слушали брюнета, который трещал без умолку и все только о себе, будто бы он очень важная персона — и в своем селении как помещик, и на войне как боевой офицер. Блондин слушал его, щурясь от солнца, и время от времени чуточку насмешливо одергивал его; однако брюнет не унимался и все продолжал хвалиться. Вот, к примеру, что он говорил: — Возле городка, где я живу, у меня целое поместье… А блондин: — Да полно тебе, лучше скажи — два-три клочка земли с носовой платок каждый. |
