|
Организм подвергается серьезной опасности, когда в какой-то из клеток случается дефект и она, давая толчок раковому заболеванию, начинает делиться и размножаться. Однако генетические исследования привели к открытиям, которые дают специалистам возможность с помощью ферментов разделять цепи молекулы ДНК и заменять дефектный ген здоровым. Я несколько упрощенно излагаю, но вы, надеюсь, уловили суть? — Кажется, уловил,— кивнул Регги, но было видно, что он не понял ровным счетом ничего.— Послушайте, доктор, да ведь мне и не обязательно знать все эти премудрости. Не знаю же я, как работает телевизор или компьютер, однако доверяю этим штукам и пользуюсь ими. Ладно, пусть замена генов, пусть что-то еще. Отлично. Мне достаточно вашего слова о том, что за этой штуковиной будущее, что она уже зарекомендовала себя, работает и помогает лечить людей. Что способна спасти жизнь моей Эдит. — С вероятностью, которая составляет семьдесят процентов. — Неплохие шансы для того, кто делает ставку,— подтвердил Регги. Он снова взял сигару, стряхнул с нее пепел, чиркнул спичкой и закурил.— И что же, после этого она выздоровеет? — Будет как новенькая. — Как новенькая,— задумчиво пробормотал Регги,— но уже не чудо-женщина. То есть я хотел сказать, больше не будет считаться женщиной, которая исцелилась чудесным образом. — Нет, это не будет чудесным исцелением. Ее излечат методами медицинскими, научными. — В этом-то и вся проблема,— бесстрастно констатировал Регги. — Проблема? — Я же говорил вам, без жены-чуда я банкрот. Для нас обоих это неминуемое разорение, разорение в пух и прах. — Извините,— покачал головой Клейнберг,— но это вне сферы моей компетенции. Тут я ничего поделать не могу. Маленькие глазки Регги впились в него. — А вы уверены, доктор? Так ли уж вы бессильны в этом деле? На мгновение Клейнберг даже растерялся. — Бессилен в чем? — В том, чтобы помочь нам. Как говорится, не лишать нас нашего куска пирога,— пояснил Регги.— Я это к тому, что можно спасти жизнь Эдит с помощью операции, но в то же время не мешать объявить ее чудесно исцелившейся. Только теперь Клейнберг начал понимать смысл происходящего. Британский пройдоха делал деловое предложение, склонял к торгу. — Так значит, вы хотите, чтобы после операции я ничего о ней не говорил, а только удостоверил, что ваша жена исцелилась чудесным образом? Вы об этом меня просите? — Ну, что-то вроде того. — Солгать доктору Берье и всем остальным? Ничего не сказать ни о возвращении саркомы, ни о хирургической операции? Просто подтвердить, что Эдит излечилась благодаря гроту и ваннам? Ну, знаете ли, я не отличаюсь фанатической верностью клятве Гиппократа, и все же… Регги выпрямился на стуле. — Врачи поступают так сплошь и рядом. Доктор Клейнберг снова покачал головой: — Я не из тех врачей, которые так поступают. Сомневаюсь, чтобы о таком мог помыслить даже врач из числа истовых католиков. Как бы то ни было, я просто не умею врать. Боюсь, это невозможно. Подняв глаза, Клейнберг увидел лицо Регги и ужаснулся. На этом лице лежала печать поражения и печали. Оно удивительным образом стремительно состарилось, словно это был современный Дориан Грей[34]. В сердце Клейнберга впервые шевельнулась жалость к этому человеку, и ему захотелось как-то смягчить свои слова. — Естественно, меня касаются лишь медицинские аспекты этого дела,— произнес Клейнберг, спотыкаясь на каждом слове,— а его религиозная сторона, всякие там чудеса не по моей части. |
