То есть он выехал здесь, в болотном мире, сделал круг, и вернулся обратно. Туда, откуда приехал.

В станицу.

Я сидел на корточках, глядя на след мотоцикла, и в голове было пусто. Он жив. Он вернулся. Ванька в Степи, среди своих. От осознания этого мне полегчало, как бы там ни было, он дома.

Чувствуя разом навалившуюся усталость, я сел под ближайшее дерево, там, где было посуше, прислонился спиной к шершавому стволу.

Что теперь делать? Возвращаться к дикарям? Мысли путались, тяжелели, тонули в тумане усталости. Ноги не слушались, веки слипались, тело требовало отдыха с той же настойчивостью, с какой требовало еды.

Я закрыл глаза.

Спать. Просто спать. А когда проснусь — может, что-то придумаю.

Свет над головой был серым и равнодушным. Где-то далеко булькала чёрная вода. Я провалился в сон, как в чёрную, вязкую жижу — и вынырнул из неё рывком, чувствуя себя отдохнувшим. Сколько прошло — не знаю. Желудок урчал, но голова работала ясно.

Главное Ванька дома, от одной этой мысли на душе становилось веселее. Пусть там война, немцы, но все равно, он дома и это главное. У меня же выход один — дикари.

Не рассиживаясь, я поднялся, отряхнул штаны от налипшей грязи. Проверил автомат, заглянул в карман с галетами, думал съесть одну, но не стал, оставалось совсем чуть чуть.

Значит, надо идти. Идти пока есть силы.

Шёл осторожно, каждые несколько шагов останавливаясь, прислушиваясь. И главное — смотрел под ноги, тыкая в подозрительные места палкой. Лес был таким же мёртвым, как и везде. Чёрные деревья, жижа под ногами, тишина, разрываемая только моим дыханием. Но чем ближе к стойбищу, тем чаще попадались следы — сломанные ветки, глубокие отпечатки босых ног в грязи. Я вышел на знакомую поляну и залёг за стволом.

Стойбище жило своей жизнью. Костёр в центре, женщины у котла, мужчины, сидящие у шалашей, дети, бегающие между хижин. Те же яркие лоскуты одежды, те же пустые лица, та же странная, механическая плавность движений. Я наблюдал за ними минут двадцать, наверное. Искал хоть кого-то, кто следит за периметром. Никого.

Понимая что так ничего не высижу, я поднялся и, не прячась, пошёл к стойбищу.

Первые, кто меня заметил, — дети. Двое, лет по шесть-семь, они возились у крайнего шалаша, перебирали какие-то тряпки. Я подошел, они подняли головы, посмотрели на меня пустыми глазами — и отвернулись.

Я прошёл мимо них, мимо женщин у костра, мимо мужчин, чинивших сети. Никто не обернулся, не окликнул, не проявил интереса. За хижинами открылось то, от чего я замер.

Свалка. Нет, не свалка — кладбище вещей.

Огромное пространство, уходящее в серую дымку, было завалено хламом. Покрышки — тысячи покрышек, грузовых, легковых, тракторных, горами, штабелями, просто кучами. Ржавые железяки — части станков, кузовов, какие-то балки, трубы, рельсы. Останки машин — остова, двигатели, мосты, колёсные диски. Всё это лежало в чёрной жиже, наполовину утопленное, местами торчащее, как гнилые зубы в больной десне.

Я прошёл между этими завалами, трогая руками холодный металл. Пальцы скользили по ржавчине, по покрышкам, спекшимся в монолитные глыбы, по обломкам, которым давно потерян счёт времени. Зачем? Зачем им это? Они таскают сюда хлам из мёртвых миров, но не используют, не перерабатывают, просто складируют.

Остановившись посреди этого кладбища вещей, я вглядывался в серую дымку, где груды железа уходили в бесконечность. Вопрос свербил в голове, не давая покоя.

Может, это не хлам? Может, для них это — ресурс? Но какой? Металл можно переплавить, но я не видел не то что ни одной печи, здесь нет даже намека на что-то подобное. Ладно, допустим покрышки можно использовать как топливо — но костры дикари жгут из дерева, а покрышки просто лежат мёртвым грузом.

Или это — трофеи? Как у сорок, которые тащат в гнездо всё блестящее? Вот только здесь нет ничего блестящего — одна ржавчина и гниль.