Зачем Спиридовичу это нужно? Хочет гарантировать моё молчание насчёт записок? Да нет, вряд ли. Не такая уж великая персона следователь Морохин, чтобы затыкать ему рот столь крупным куском. Кресло покойного Говорова — это очень, очень серьёзно… Оставалось предположить, что в мою пользу сложились разные обстоятельства, и начальство неожиданно решило оценить меня по заслугам. А я и не против… Он, небось, уже и справки обо мне навёл, и предварительно с министром говорил…

— Очень признателен за предложение, Александр Иванович, — сказал наконец, откашлявшись. — В высшей степени неожиданно… Прошу два-три дня, чтобы всё обдумать. Я должен взвесить свои способности и возможности. Не хотелось бы подвести рекомендателя и вообще…

Спиридович кивнул.

— Согласен. — Вернувшись к столу и не присаживаясь, он быстро написал на листе бумаги несколько цифр. — Позвоните мне в конце недели. Вот номер. Надеюсь услышать ваше согласие… Да! — Посмотрел исподлобья. — Забыл спросить: вы часом копии с этого документа не снимали?

— Зачем? — удивился я.

— Рад, коли так. С вашей стороны это было бы опрометчиво, — бросил Спиридович. — И ещё… Пока суд да дело, я велел Сверчкову выписать вам наградные в размере месячного жалованья.

От неожиданной заботы я опешил.

— Спасибо, конечно…

— Это вам спасибо. С делом справились отлично.

Попрощавшись, удалился. А я остался и долго ещё сидел в кабинете, куря папиросу за папиросой.

Спиридовича я, в общем, не обманул — никаких копий с документа я не снимал. Это сделал Ульянов. Он взял записки на вечер и вернул следующим утром. Не сомневаюсь, что за это время он их сфотографировал. Однако зачем они ему? Неужели всё-таки решил опубликовать? Но одно дело публикация, подготовленная знаменитым историком, и совсем другое, когда её автор — никому не известный офицер контрразведки. Нет, что-то тут не сходится… Я уж не говорю, что отныне игры с мемуарами Палена обойдутся игроку очень дорого.

Руками Спиридовича царь-батюшка взял ситуацию под контроль. Записки изъяты, а значит, на публикацию фактически наложено августейшее табу. Что и неудивительно, учитывая англоманию императора. С учётом его политического курса Великобритания, как жена Цезаря, должна быть выше подозрений. Какой там архив! Николай запрёт мемуары в личный сейф, а то и уничтожит.

По-хорошему, мне бы выбросить эти записки из головы. От меня тут ничего не зависит, и нечего сердце рвать. И в принципе Спиридовича я должен был бы насчёт Ульянова предупредить, — по крайней мере, в видах предстоящего назначения. Но выдать Кирилла Сергеевича я не могу. Он стал мне другом… Что касается руководящего кресла, — ну, там жизнь покажет. А вот обсудить с Ульяновым ситуацию надо срочно…

Я поехал к сотоварищу. Однако швейцар сообщил, что тот, несмотря на вечер, ещё не появлялся, и вообще не исключено, что день-другой будет в отъезде. Сам предупреждал.

Чертыхнувшись, я оставил Ульянову записку с просьбой связаться, как только появится. И отправился ночевать к Кате. Собираясь в Рязань, она велела следить за порядком в квартире, а главное, поливать растения, которых у неё дома было видимо-невидимо. И, разумеется, я вызвался помочь благодетельнице.

Терентьич встретил меня в парадном как родного…

Александр Романов, великий князь, 44 года

В царскосельском Александровском дворце мне приходилось бывать частенько, так что рабочий кабинет императора я знал как свои пять пальцев.

Стол, стулья, шкафы, панели — всё было тёмного орехового дерева, всё было солидно и строго, всё настраивало на деловой лад. Серьёзность обстановки подчёркивал большой портрет Александра Третьего, пронзительно смотревший с холста на сына и его посетителей.