— Позвольте откланяться, Катерина Владимировна. Очень благодарен вам за всё, — сказал искренне. — Вы ведь меня спасли. Появились на поле брани, словно дева-воительница… Я ваш должник.

— Ну, это само собой, — согласилась Князева, протягивая узкую изящную руку.

Я церемонно коснулся её губами и ощутил ответное пожатие. Девушка вдруг засмеялась.

— Между прочим, по всем романтическим канонам спасённый герой должен на прощание одарить деву-воительницу поцелуем, — сказала с лукавым прищуром. — В знак благодарности и вообще… Признайтесь, думаете сейчас об этом?

— Ничего я не думаю, — ответил с досадой. — Моя работа как-то к романтике не располагает.

— Напрасно, — заметила девушка, укоризненно качая головкой. — Придётся самой…

И без объявления войны дерзко кинулась мне на шею. И покрыла пострадавшее лицо поцелуями.

А губы у неё были свежие, алые, жаркие. Неумолимые…

Проснулись мы рано, хотя, откровенно говоря, почти и не спали, — даже в полудрёме тянулись друг к другу, искали на ощупь, сплетались воедино. В постели Катя, как и в жизни, была напориста, энергична, изобретательна. И очень нежна. Надеюсь, я тоже её не разочаровал…

Завтракали на кухне. Завтрак в английском стиле Катя приготовила быстро и ловко: сварила овсяную кашу и яйца, нарезала ветчину, вскипятила чайник. Чай тоже был английский. Чтобы внести свою лепту, хлеб с маслом намазал я.

— Вообще-то у меня есть домработница, но она приходит позже, — заметила девушка. — Не могу же я до её прихода морить голодом своего мужчину…

И невинно улыбнулась. В давешнем красном халате она была очаровательна.

Я ответил улыбкой же, но с некоторым внутренним смущением. Девушка-ураган назвала меня своим мужчиной, надо же… Спасибо, что не женихом. Хотя после такой ночи я как честный человек… Развитое воображение следователя тут же нарисовало душераздирающую картину: мы с Катей стоим на коленях перед её родителями, испрашивая благословения…

— Кстати, предложение делать не обязательно, — сообщила Князева снисходительно, словно прочитав мои мысли. — Я девушка независимая и сама решу, кому отдать руку и сердце. В своё время, конечно. Так что ешь и не переживай.

Да я, собственно, и не переживал. Вернее, переживал, но по совершенно другой причине. И не знал, как об этом сказать.

— А я ведь вчера и не спросила, чего эта шпана от тебя хотела, — сказала Катя, поднося ко рту ложку с кашей. — Небось бумажником интересовались?

— Да какая это шпана, — ответил я пренебрежительно. — Так, артисты погорелого театра.

— В каком смысле?

— В смысле играли грабителей. Причём из рук вон плохо.

Катя отложила ложку.

— Почему ты так решил? — спросила удивлённо.

— Я же следователь. Дедуктирую даже во сне. А тут случай, прямо сказать, не самый сложный.

В общем-то, я не преувеличивал. Подсознание частенько работает независимо от меня, всё раскладывая по полочкам, чем бы я ни занимался. Катя всплеснула руками.

— Так ты раскрыл преступление во сне? — спросила восхищённо. — Я обязательно вставлю это в очерк.

— Можно и вставить, — согласился любезно. Помедлил. Глубоко вздохнул. — Только не забудь написать, что нападение организовал сам автор очерка.

Катя опешила. Высоко подняла тонкие брови.

— Ты имеешь в виду… меня? — спросила наконец.

— Тебя, тебя, — ответил сурово. — Упреждая следующий вопрос, хочу уточнить: с ума я не сошёл и за свои слова отвечу в любом суде.

Наступило молчание. Я прихлёбывал чай с ощущением детского интереса — что скажет девушка? А та словно онемела.