— Ясно теперь, — сказал Морохин как бы сам себе, покусывая губы. — Эсеры, значит. — Поднял глаза на меня. — А ведь сходится, Кирилл Сергеевич.

— То-то и оно, что сходится… Называется партией, а фактически — бандитская организация, ведёт партизанскую войну против царской власти. Методы уголовные и террористические. Вспомните убийство Кускова, взрыв Бутылкина. Опять же, показания врача о большом количестве пациентов с боевыми ранениями… Кто это может быть? Понятно, что не кадеты, не октябристы, не «Союз русского народа».

— Разумеется.

— Социал-демократы? Но их вожди индивидуальный террор отвергают. Готовят революцию с упором на организационно-массовую и просветительскую работу среди пролетариев. Активничают среди крестьян и солдат.

— Ещё как активничают…

— Хоть так, хоть этак, — в нашу ситуацию вписываются лишь эсеры.

— Да уж, не масоны…

— И выходит, Дмитрий Петрович, что воюем мы с целой партией. Собственные подпольные типографии, динамитные мастерские, склады оружия, сеть конспиративных квартир и агентов-боевиков… Ну, и так далее. Кровавая публика, жестокая, не останавливаются ни перед чем. Есть о чём задуматься…

Морохин набычился и нехорошо сузил глаза.

— А мне, знаете ли, плевать, — заявил резко. — Эсеры там не эсеры… Для меня это уголовники, убийцы. И я их поймаю, чего бы ни стоило.

— Да вы успокойтесь, Дмитрий Петрович…

— Успокоюсь, когда они в тюрьме начнут нары обживать во главе с профессором Зароковым. Сдаётся, он там у них не из последних.

— Согласен с вами, но…

— Замечательно, — перебил Морохин и, пожимая мне руку, наконец улыбнулся. — Тогда у меня к вам просьба.

— Излагайте.

— Говоров насчёт эсеров ничего знать не должен. Во всяком случае, от нас. Иначе сразу передаст дело в политический сыск.

Я чуть не засмеялся.

— Да как скажете, Дмитрий Петрович… Давно ли вы сами хотели сбагрить его в особый отдел департамента?

— Я и сейчас хочу, — признался Морохин. — Но, понимаете ли, есть такое понятие — дело принципа. А что эсеры, так это ещё хуже. Не просто уголовная мразь — враги.

Он был заметно взвинчен. Чтобы успокоить сотоварища, я налил ему рюмку коньяку и напомнил о котлетах. Моя домработница готовила их превосходно, с чем Морохин охотно согласился.

После ужина мы перебрались в гостиную, к покойным креслам и мягкому свету напольной лампы. Усевшись поудобнее, Морохин сказал вдруг:

— И всё же многое непонятно.

— Что именно, Дмитрий Петрович?

— Эсеры воюют с властью — тут всё ясно. А при чём здесь несчастный Себряков? Зачем им записки Палена? Что они с ними собираются делать? И куча других вопросов.

Взглянул на меня пристально. Я только развёл руками.

— Ну, кое-какие догадки на этот счёт у меня есть…

В очередной раз я чувствовал себя препаскудно от невозможности говорить с сотоварищем откровенно. Какие там догадки! Насчёт Себрякова и записок Палена я знал всё. Сказать почти ничего не мог, вот беда. И был на грани того, чтобы плюнуть на полученные инструкции.

Дмитрий Морохин

Заметив некоторые колебания Ульянова, я счёл долгом его подбодрить:

— Говорите, Кирилл Сергеевич, не стесняйтесь. Страсть люблю ваши догадки. Интересные они у вас и полезные для следствия.

Привстав, Ульянов слегка поклонился.

— Ну, спасибо… С чего начать?

— Давайте прямо с начала. Объясните, как Себряков вообще узнал о существовании этого документа?

Ульянов пожал плечами.