– Черт, это проникает в душу, – признался Плескофф. – Честно говоря, иногда мне и самому хочется защищать стариков. Но если ты полицейский в Нью Йорке, ты не можешь делать все, что тебе вздумается.

Плескофф показал Римо гордость участка, главное оружие в широкомасштабной битве с преступностью, на которое федеральное правительство выделило семнадцать миллионов долларов. Это был компьютер ценой в четыре с половиной миллиона.

– И что он делает?

– Что делает? – с гордостью переспросил Плескофф. – Ты говоришь, что хочешь узнать об убийстве миссис Герд Мюллер?

Плескофф, мурлыча что то себе под нос, нажал несколько клавиш. Машина выплюнула несколько белых карточек в металлический поддон. Они улеглись веером: двадцать карточек – двадцать смертей.

– Что ты так опечалился? – спросил Плескофф.

– Это все убитые в городе пожилые люди? – спросил Римо.

– Нет нет, – заверил его Плескофф. – Это только Мюллеры. Если бы ты заказал Шварцев или Суини – тогда мы бы могли сыграть в бридж этими карточками. Римо отыскал карточки с именем миссис Мюллер и ее мужа.

– Убийство? Он тоже попал в список убитых? – спросил он сержанта.

Плескофф взглянул на карточку и пожал плечами.

– А, понятно. Иногда приходится иметь дело с этим устаревшим подходом, когда, говоря об убийстве, люди пользуются такими старомодными понятиями, как жертва, преступление, убийца. Знаешь, эта старая логика: преступник совершает преступление, хватайте преступника. Эта старая, чисто животная, безответственная реакция, которая часто приводит к таким жестокостям, как бесчинства полиции.

– Что вы имеете в виду? – спросил Римо.

– Я имею в виду, что этот полицейский, этот расист и реакционер, наплевав на интересы Управления полиции и своего участка, неправомерно классифицировал смерть Герда Мюллера как убийство. А это был сердечный приступ.

– Так мне говорили, – сказал Римо. – И так я думал.

– Так думали все, кроме этого расиста. Это был сердечный приступ, вызванный проникновением ножа в сердце. Но ведь ты же знаешь, какое отсталое мышление у этих старомодных полицейских ирландцев. К счастью, теперь они организовали свой профсоюз и он взялся их просвещать. Нынче они не так часто срываются. Разве только по решению профсоюза.

– Знаете что? – вдруг сказал Римо. – В очень скором времени вам придется опознать преступника. Сейчас вы отведете меня к «Саксонским Лордам». И вы опознаете убийцу.

– Ты не можешь заставить меня это сделать. Я нью йоркский полисмен. У нашего профсоюза очень твердые правила, и я их придерживаюсь.

Римо сжал мочку правого уха сержанта и повернул. Сержанту стало больно. Лицо его исказила гримаса, похожая на улыбку. Потом он заплакал.

Крупные слезы выступили у него на глазах.

– За нападение на полицейского полагается суровое наказание, – задыхаясь, произнес он.

– Обещаю, что когда среди этих останков города я отыщу настоящего полицейского, то не стану на него нападать.

Римо потащил рыдающего сержанта к выходу из здания участка.