Второй акт не имел с трагедией ничего общего. В ординаторской находился врач, который был всегда занят тем, что рассматривал что-то в микроскоп.

– Микроскоп – это ведь тоже орудие не человеческое, но божественное. В нем тоже заключена любовь к трансформациям, – сказал месье Поль, и щеки его заалели.

А на лице у этого врача между тем красовался шрам – от правого уха до щеки. Результат какого-то неудачного опыта. Одна из сестер была в него влюблена. Однако он считал себя уродом и потому не обращал на нее никакого внимания.

План учителя заключался в том, чтобы С. вызвала по телефону этого доктора влюбленным голосом медсестры.

– Дело в том, что я здесь на работе недавно, а потому… – только и смогла выжать из себя С.

– Ну что ж, продолжение второго акта назначается на завтра.

Выпив в кафе гостиницы чаю, мы снова поднялись к учителю. Он жестко приказал С.:

– Убедительная просьба. Скажи по телефону, что ты намереваешься выйти замуж за студента.

С. покраснела, но выражение лица у учителя было самое решительное.

– У меня важное сообщение. Дело в том, что я решила выйти замуж за одного студента.

Потом С. вдруг сделала шаг назад и сказала во весь голос – так что ее собеседника на том конце провода перестало быть слышно:

– Это мама!

На том конце провода была мать С. Учитель соединил ее не с больницей, а с домом. Месье Поль сузил глаза и рассмеялся:

– Завтра тебе предстоит играть роль влюбленной женщины. Поэтому я решил, что тебе нужно влюбиться уже сегодня.

Мы тут же ушли. Камфорные деревья горели под закатным солнцем. Откуда-то сверху доносилась песенка месье Поля:

– Что мне делать? Как я домой вернусь?

– Пошли к морю.

По широкой мостовой мимо нас пронесся автомобиль. В автомобиле была та самая женщина со скамеечки на больничной крыше. Она сидела, тесно прижавшись к своему любовнику. Выходило, что учитель просчитался. Видно, они поверили, что мужу стало все известно. И им стало все равно. Интересно, видит ли сейчас их и нас наш безногий француз? Я чуть прижался к С. Страсть, исходившая от пронесшегося автомобиля, передалась и мне. И здесь подзорная труба с телефоном осечки не дали. Теперь и у меня появилась любовь. Я обернулся. Над гостиницей кружила тройка голубей.

Петушок и танцовщица

Будущей танцовщице, разумеется, не нравилось таскать петушков под мышкой. Даже когда было уже темно. Девушка отнюдь не была птичницей. Зато ее мать выращивала курочек. Если девушка станет великой артисткой, возможно, и ее мать бросит это занятие.

«Выделываете физкультуру прямо на крыше! Совершенно голые!» Мать была возмущена. «Не одна или две, вас там пятьдесят человек было! Словно школьницы какие! Ну не совершенно голые, но ноги-то все равно голые!»

Плоская бетонная крыша была залита весенним солнцем. Юная танцовщица ощущала, как вытягиваются руки и ноги – словно ростки бамбука. «Как школьницы, говоришь… Да сейчас на открытом воздухе никто никакой физкультурой уже не занимается».

Мать пришла встретить дочь к дверям раздевалки. «Петух ночью закукарекал. Я подумала, может, что с тобой стряслось».

Мать ждала, пока не кончится репетиция.

«Завтра мне предстоит выступать голой», – хотела признаться дочь. Но вместо этого сказала: «Сюда приходил какой-то странный человек. Там, где ты меня ждала – душевая рядом. Мне сказали, что он там стоял целый час, все что-то высматривал. Окно там матовое и расположено высоко – даже никаких теней не видно.