|
Это сложно забыть и невозможно пережить заново.
Его и раньше ранили – в бою. И сердце тоже ранили. Но не так.
А помнит он вот что.
Утопающий во тьме старый амбар и неровные ступеньки, ведущие в подвал, спрятанный под сеном. На стенах написаны имена и какие-то другие слова – Рио потом их смоет, а в итоге решит вообще спалить все к чертовой матери.
Потом долгий путь к дороге, стрекот сверчков. Той ночью и вообще всю неделю было так жарко, что Адан шел мокрый от пота и крови, прижимая к себе Линнею покрепче, а она, как назло, выскальзывала из рук.
Когда воцаряется тишина, он до сих пор слышит треск сверчков и цикад.
Какой легкой казалась напарница, как будто сбросила пятьдесят фунтов. Он словно нес привидение и постоянно говорил с ней, чтобы отвлечь, не дать ей дотронуться до глаз… потянуть за нить.
Не дать ей узнать, насколько все плохо.
Рио прижимал Линнею к себе, но пошел дождь, и последние несколько шагов Адан уже спотыкался.
Вот и сейчас, когда на него напали в Стейнсе, в Нью-Мексико, тоже начался ливень.
Адан Рио мало что помнит о том, что произошло в Ратер-Глене в Вирджинии, да и сейчас, в Стейнсе зато прекрасно помнит боль.
* * *
Рио в медицинском центре Баннер Юниверсити в Тусоне, Аризона, недалеко от авиабазы Девис-Монтен, где размещается триста пятьдесят пятое крыло – подразделение военно-воздушных сил США, у которого в распоряжении штурмовики А–10 Thunderbolt и самолеты передового наведения ОА–10 – те самые, которые он освоил еще в армии.
Последние полтора дня, если Адан не спал, то наблюдал в окно за знакомыми силуэтами, выписывающими фигуры в небе.
В последний раз он был в Тусоне на учениях на кладбище самолетов авиабазы, крупнейшем в мире, – там покоилось больше четырех тысяч машин, отражающих историю американской авиации и войн. Рио отрабатывал тактические атаки с воздуха на одном из списанных пассажирских «Боингов» – помнит, как под палящим солнцем ближе к вечеру стоял на крыле и смотрел в раскаленную даль аризонской пустыни.
Он рад бы больше вспомнить о кемпинге в Нью-Мексико, хотя бы лицо нападавшего и что́ тот сказал, прежде чем приложить Рио шокером. Пятьдесят тысяч вольт – куда больше сравнительно безопасных трех микрокулонов и вполне достаточно, чтобы устроить короткое замыкание в каждом синапсе в теле Адана, а заодно и обеспечить ему жуткую амнезию, которая никак не проходит. Когда Рио упал, преступник еще и избил его чем-то тяжелым, а потом пырнул острием. Итог: трещины на трех ребрах, сломанное плечо и два потерянных зуба, красноречиво намекающих, что бой он проиграл, хотя даже ничего толком не помнит.
Какое-то острие пробило живот немного ниже грудной клетки, и рваную рану в три дюйма глубиной зашивали восьмьюдесятью стежками.
Очнулся Рио на больничной койке, весь опутанный проводами и трубками, и сразу позвал Линнею – кричал, пока Швайгер не положил руку ему на перевязанное плечо и не сказал, что с Линнеей все нормально: «Она в порядке, Рио, с ней все хорошо», а вот сам Адан выжил лишь чудом. Любой другой бы погиб.
Это было тридцать шесть часов назад, а он до сих пор не видел Линнею.
Рио никак не может вспомнить ничего важного, никакой ценной информации о нападавшем, об УЦМ, не помнит даже, что сам напоследок сказал напарнице, прежде чем выйти из «Эксплорера» и направиться к туалетам. Остались лишь следы – уйма ран, включая бледнеющий «цветок молнии» на грудной клетке, причудливый и нежный, бегущий прямо к сердцу.
Нет, я помню дождь.
Рио должен был погибнуть, точь-в-точь как той ночью в Вирджинии.
На грудной клетке у него синим вытатуирована древняя ацтекская молитва, которую когда-то читала мать, – постоянное напоминание о смерти, о быстротечности жизни.
Как ненадолго ты нас дал друг другу, ведь мы – твое творение, твой рисунок и живем той жизнью, какую ты нам написал, и дышим твоею песнью…
Но как ненадолго ты нас дал друг другу…
Ведь даже обсидиановая резьба меркнет, даже зеленые перья и хохолок птички кетцаля бледнеют, даже шум водопада в засушливый сезон стихает…
Мы тоже угасаем, ведь лишь ненадолго ты нас дал друг другу. |