Маленькая, спроси у Томанова — может быть, мне позволят через какое-то время войти в программу по работе с Контролем? Считки я тоже буду сдавать, как только разрешат Илья с Фэбом, но я бы очень хотел работать именно в этой программе. Нагрузка, как мы с рыжим посчитали, не будет очень большой, два-три вылета в месяц, я совершенно нормально выдержу. Спросишь? В том, что рыжего он возьмет, я не сомневаюсь, но я бы тоже очень хотел.

Теперь про наши новости, которых не много. Во-первых, мы сделали соленый мешок — раздобыли мешок из рогожи, и сварили его в соляном растворе. Получилось как надо. Яблоки уже упаковали, сушки у нас килограмм пятнадцать, так что запросто хватит на зиму. Видишь, мы времени даром не теряли. Во-вторых, больных сейчас совсем мало, осталось всего шестнадцать человек. Волк сказал, что до весны если и будут поступать, то немного. Спросили, можно ли нам будет уехать до срока. Отговорил, объяснив, что если уехать раньше, не заплатят денег. Так что сидим до конца сентября. Несколько дней мы всё-таки выиграли, потому что волевым решением отказались от выходных. Как по мне, так тут каждый день — выходной.

Теперь про не очень приятное. Легкие мои Волку не нравятся категорически. Он сказал, что будет настаивать на том, чтобы я продолжил лечение в Москве, как вернемся, иначе, по его словам, восстанавливаться я буду еще лет пять. А это никого не устраивает, в первую очередь меня самого. Чертовы эти три месяца на ИВЛ в этой проклятой больнице!.. Меня же просто изуродовали. А пересадку сейчас нет смысла делать, потому что по времени до полного восстановления будет баш на баш. Проще долечить то, что есть. Разумеется, я очень расстроен.

Но хватит об этом.

Знаешь, я всё думаю… Придется нам всем всё-таки искать любую подработку. Куда возьмут, кем возьмут. Я хочу одного — чтобы и ты, и дочь ни в чем не знали никогда отказа. Берта, я был, наверное, плохим мужем. И рыжий тоже. Это надо исправлять, и я обязательно это исправлю, обещаю.

Люблю и целую вас обеих.

Ит».

«…только первый этаж. Второго нет, остались одни стропила. Вещей, само собой, тоже никаких нет, всё разворовали подчистую. Но дом подлежит восстановлению, потому что первый этаж вы тогда построили из лиственницы, а ей ничего не сделалось. Фундамент, правда, придется подлатать, потому что кирпичи кто-то оттуда выковыривал, и, кажется, ломом.

Что хорошо — маленький гостевой домик, который рыжий всегда обзывал бытовкой, который за большим домом, помнишь? — отлично сохранился. Нет, понятно, что там в полном отсутствии стекла, а внутри, наверное, жили кошки или ежи, не знаю, но бытовка целая, а это значит, что будет где жить во время ремонта дома. Так что как только будут деньги, можно приступать. В бытовке мы слегка прибрали, а потом Кир с Фэбом заколотили её, чем попало, чтобы больше никакие кошки и мышки не залезали.

Участок, конечно, запущен безобразно. Работать и работать. Но это же ничего, правда? Кир сказал, что они с Фэбом еще пару раз прокатятся до вашего возвращения, посмотрят, что можно сделать. Жалко дом. Очень жалко дом. Я себя чувствовала совершеннейшей сволочью, когда его увидела. Дома — они как дети или старики. Он нас ждал, наверное, надеялся, что мы вернемся, а мы бежали, позорно, бросили его, а он стоял, ждал, ветшал… вот, дождался. Спасибо, хоть не сожгли, правда? Ведь могли же.

Странное ощущение. Я сейчас чувствую себя совсем молодой, словно я родилась заново, а дом… он словно старел за нас всех, не знаю. Но мы можем вернуть его, и малину посадим, и вишни, и яблони. И ты опять разведешь «циничные цветы», разноцветные и замечательные.

И снова я сижу, пишу, и плачу на ровном месте, совершенно без причин к тому. Вот такая я стала сейчас, Ит. Приезжайте поскорее, а то я как на иголках. То смеюсь, то плачу, то мороженого хочется.