- Я не торгуюсь с женщинами. - Рука Конана снова прогулялась в кошель, и теперь на его ладони сверкала горстка золота.

    - О! - Черные миндалевидные глаза девушки округлились. - Почтенный чужеземец богат!

    - И щедр!

    - И хорош собой!

    - И ласков!

    - И хвастлив... немного!

    Они одновременно расхохотались, увлеченные этой игрой, и девушка убежала, сверкая округлыми бедрами. Конан поглядел ей вслед и решил непременно остаться ночевать. Может, она и не была красавицей, повергающей ниц единым взглядом, ну так что ж? Много дней он не касался женского тела - и то, что сейчас посылал случай, его вполне устраивало.

    Вскоре на его столе появились два кувшина с розоватым вином, плетеное блюдо со свежими лепешками, тарелка с тушеной бараниной, еще одна - с двумя молодыми петушками, обжаренными на вертеле, и несколько больших гроздей сочного винограда, выложенного на зеленые листья. Черноглазка таскала молодому и симпатичному путнику всю эту снедь, перебрасываясь с ним то шуткой, то лукавым словечком, то озорным взглядом; и Конан чувствовал, что его шансы приятно провести ночь растут с каждой выпитой кружкой вина. Кстати, напиток показался ему кисловатым, хотя мясо и петушки были приготовлены отменно.

    Покончив с первым кувшином, киммериец встал и направился прямиком к хозяину, торчавшему у бочек подобно расплывшемуся холму на фоне горного хребта. Он играл ленточками, вплетенными в бороду, и поглядывал на колесничих, шумно пировавших за сдвинутыми столами - не испытывают ли почтенные воины в чем-либо недостатка.

    Конан выложил на доску серебряный кругляш.

    - Налей мне вина, хозяин, за отдельную плату. Только хорошего! Розовое у тебя кислит.

    Толстяк поклонился, сокрушенно разведя руки в стороны.

    - Клянусь милостью Лучезарного, путник, больше я ничего не могу предложить! Это цельное вино, неразбавленное...

    - Я и не говорю, что в него долили воды, - миролюбиво заметил Конан. - Мне не нравится его вкус. Нет ли у тебя крепкого красного? Помнится, я пил такое, когда заглядывал в Дамаст прежде.

    - Нет... ни капли нет... - толстый хозяин поежился, и киммериец понял, что он врет. С чего бы? Странно... Любой трактирщик отпустил бы за серебряную монету кувшин самого лучшего вина.

    Конан покосился на столы колесничих. Люди эти казались настоящими мужами войны, широкоплечими и рослыми, с мощными шеями и ухоженными бородами, в добротных льняных туниках без рукавов; их кольчуги, бронзовые шлемы и оружие лежали рядом на лавках. Опытный глаз киммерийца сразу отличил стрелков от копьеносцев и мечников: первые глядели так, словно целили стрелой в лоб, у вторых же правое предплечье бугрилось крепкими мышцами. У одного из воинов - видно, десятника - на груди сверкала серебряная цепь; прочие щеголяли перстнями и серьгами с самоцветами.

    - Похоже, они пьют красное, - сообщил Конан хозяину, подвигая к нему свою монету. - То самое красное, которого у тебя ни капли нет. Удивительно, правда? Они что же, принесли его с собой?

    Толстяк сам сделался красным, как его вино.

    - Видишь ли, господин мой, - зашептал он, перегнувшись через доску, кабачок мой - вблизи казармы... вон того зиккурата, под которым проезд в город. И колесничие нашего светлейшего дуона часто посещают меня... можно сказать, я при них и состою... Люди же они благородные и гневливые... чужим не мирволят... и уж совсем не любят, когда я подаю пришельцам вино, заготовленное для них...

    Конан вновь оглядел воителей дуона. На сей раз взгляды, которые он бросал на их столы, были замечены; одни ответили ему вызывающими взорами, другие - хмурой ухмылкой.