- С тебя две серебряные монеты, парень, - сказал Конан задиристому солдату, застывшему с мечом в руке. - Ты разлил мое вино.

    - Две монеты?! - взревел колесничий. - Сейчас ты их получишь, придорожная мразь!

    Он ринулся вперед с занесенным клинком, явно собираясь рассечь обидчика напополам. Остальные воины зашумели и начали подниматься, разбирая оружие; каждый спешил проучить наглого бродягу, если не мечом, так древком копья. Служанка с воплями бросилась к хозяину; тот, предвидя драку и смертоубийство, вместе с поваром скорчился за бочками.

    Конан отбил первый выпад, не вытаскивая своих мечей; просто подставил ладонь под лезвие, одновременно пнув солдата ногой в живот. Может быть, тем бы дело и кончилось - синяками да ссадинами, а не большой кровью; он мог расправиться с двумя десятками воинов светлейшего дуона голыми руками, обломать древки копий об их ребра, а шлемы и кольчуги сплавить в бесформенный ком металла. Но тут свистнула стрела, прочертив алую царапину на его плече, и Конан пришел в ярость.

    На него напали - значит, он был в своем праве! Он помнил об этом, несмотря на багровый туман бешенства, кружившийся в голове; и еще он помнил о Фарале, Сером Страннике, уложившем некогда шестерых пиратов на прибрежный песок моря Вилайет. Фарал убил, обороняясь, не нарушив обет; и он, Конан, сейчас сделает то же самое... Перебьет этих шакалов, отправит к их гнусным богам!

    Они навалились на него толпой, и каждый тянул руки с мечом, копьем или секирой, норовил ткнуть острием, полоснуть лезвием, ударить под ключицу, в горло или в пах; они и в самом деле казались стаей хищников черные завитые бороды угрожающе выставлены вперед, крепкие зубы оскалены, щеки багровеют краской гнева, из глоток рвется яростный рев. Один из них, скорчившись, держась за живот, валялся у ног пришлого оборванца, наглеца, посмевшего оскорбить и ударить колесничего! Расплатой за это могла стать лишь смерть - или такая мука, которая страшнее смерти.

    Клинки Конана свистнули дважды, и четыре обезглавленных тела покатились по земле. Он врезался в толпу нападавших, расшвыривая их локтями и ударами тяжелых сандалий, слыша хруст костей, сдавленные вопли, стоны и нетерпеливое рычанье тех, кто был позади, кто не успел отведать ни клинка его, ни кулака. О, как легко и сладостно было убивать! Как просто совсем не так, как раньше! Время будто остановилось; тела врагов, их руки и поднятое оружие застыли, замерли, не в силах шевельнуться, нанести удар, отразить гибельный выпад... А он бил и бил - со всей мощью, дарованной небом, играя своими стремительными клинками, что испускали голубые сполохи! Он бил - и кровь фонтаном взлетала вверх, падали чернобородые воины, царапая скрюченными пальцами землю, закатывались яростные глаза, и гневный багрянец щек сменялся смертельной бледностью...

    Когда колесничих осталось не больше половины, они словно прозрели. Вокруг валялись трупы их товарищей - с отсеченными головами или разрубленные чудовищным ударом от плеча до паха; кровь покрывала землю, столы и скамьи, ее алые струйки тянулись среди мисок и разбитых кувшинов, смешиваясь с вином; оружие, выщербленное и погнутое, превратилось в бесполезный хлам. И эти жалкие мечи и копья не могли защитить от грозного гиганта, что надвигался на кучку солдат словно смерч на песчаные барханы!

    Да, их оружие, их воинская выучка, их храбрость и сила, их многочисленность - все было бесполезно, ибо сражались они не с человеком. И, поняв это в некий миг прозрения, воины светлейшего дуона утратили мужество и пустились в бегство.

    Они мчались со всех ног, переворачивая лавки и столы, и каждый, объятый ужасом, вопил свое. Один кричал - "Оборотень!", другой "Колдун!", третий хрипел, растягивая трясущиеся губы - "Демон!" Конан, все еще пылая яростью, погнался за тем, который издавал невнятный и нечленораздельный вой; похоже, он был напуган сильнее прочих, и глотка окончательно ему отказала.