Книги Проза Владимир Набоков Дар страница 3

Изменить размер шрифта - +
   Тех   русского   окончания   папирос,   которые   он
предпочтительно курил, тут не держали, и он бы ушел  без всего, не окажись у
табачника крапчатого  жилета с перламутровыми пуговицами и лысины тыквенного
оттенка. Да, всю жизнь я буду  кое-что добирать натурой  в тайное возмещение
постоянных переплат за товар, навязываемый мне.
     Переходя наугол  в аптекарскую, он невольно повернул  голову  (блеснуло
рикошетом   с  виска)  и  увидел  --  с  той  быстрой  улыбкой,  которой  мы
приветствуем  радугу   или  розу   --  как  теперь   из   фургона  выгружали
параллелепипед белого ослепительного неба, зеркальный шкап, по которому, как
по экрану,  прошло  безупречно-ясное отражение ветвей, скользя и качаясь  не
по-древесному, а с человеческим колебанием, обусловленным  природой тех, кто
нес это небо, эти ветви, этот скользящий фасад.
     Он пошел дальше, направляясь к лавке, но только-что виденное, -- потому
ли,  что  доставило  удовольствие  родственного  качества,  или потому,  что
встряхнуло, взяв врасплох  (как с балки на сеновале падают дети в податливый
мрак), -- освободило в нем то приятное, что уже  несколько дней держалось на
темном дне каждой  его мысли,  овладевая  им при малейшем толчке:  вышел мой
сборник;  и когда он,  как сейчас, ни  с того  ни с сего падал  так, то-есть
вспоминал  эту  полусотню только-что вышедших стихотворений, он  в  один миг
мысленно  пробегал  всю  книгу, так  что  в  мгновенном  тумане  ее  безумно
ускоренной музыки не различить было читательского смысла мелькавших  стихов,
--  знакомые  слова  проносились,  крутясь  в  стремительной  пене  (кипение
сменявшей  на мощный бег, если  привязаться  к ней взглядом, как делывали мы
когда-то, смотря на нее  с дрожавшего моста  водяной мельницы, пока мост  не
обращался  в  корабельную корму: прощай!),  --  и эта пена,  и мелькание,  и
отдельно  пробегавшая  строка,  дико  блаженно  кричавшая  издали,  звавшая,
вероятно, домой, всё это вместе со сливочной белизной обложки,  сливалось  в
ощущение  счастья  исключительной  чистоты... "Что  я  собственно делаю!" --
спохватился он, ибо  сдачу,  полученную только-что в  табачной, первым делом
теперь высыпал на  резиновый островок посреди стеклянного  прилавка,  сквозь
который снизу просвечивало подводное золото плоских  флаконов, между тем как
снисходительный к его причуде  взгляд  приказчицы с любопытством направлялся
на эту рассеянную руку, платившую за предмет, еще даже не названный.
     "Дайте мне, пожалуйста, миндального мыла", -- сказал он с достоинством.
     Затем, все  тем  же  взлетающим  шагом, он воротился к  дому.  Там,  на
панели, не было сейчас никого, ежели  не  считать  трех васильковых стульев,
сдвинутых, казалось, детьми.  Внутри же  фургона лежало небольшое коричневое
пианино,  так  связанное, чтобы оно  не  могло  встать  со спины и поднявшее
кверху две маленьких металлических подошвы. На лестнице он встретил валивших
вниз,  коленями врозь,  грузчиков, а  пока звонил  у  двери  новой квартиры,
слышал,  как наверху переговариваются  голоса, стучит  молоток.
Быстрый переход
Мы в Instagram