В общем, схватили ее, мою мэхэббэт, когда она пыталась документы передать в Геок-Теп. А документы те сверхсекретные, всякие приказы по корпусу и оперативные сводки, были из моего сундучка. Лазутчицей она оказалась. Да не простой, а эмирских кровей, это я уже после узнал. Особую выучку прошла аж в Тегеране; там-то ее, должно быть, и обучили, помимо шпионского дела, еще и всяческим видам этой самой сладостной мэхэббэт. Уже когда вешали ее…

— О Господи!.. — прошептала Евгеньева.

— Да, сударыня. Война.

Впрочем, Михал Дмитрич все равно ни за что бы такого не позволил, да он, вот беда, на время оперативной паузы куда-то отбыл по делам, а вместо него остался один… Ну сущий пес!..

А она, бедная, перед тем, как ее вешать повели, вдруг говорит мне на чистейшем французском языке: «Croyez-moi, mon général, j'ai vraiment eu le temps de vous aimer». И еще она сказала: «Lorsque vous menez à la potence, mon général, se souvenir de moi».

Уже через минуту ее не было в живых. Тут ничего не попишешь: война.

Ну а меня понизили на два чина, не то пребывал бы уж, верно, я нынче в высокопревосходительных чинах; ну да то пустяки.

А мэхэббэт, мою мэхэббэт… Как вспомню ее… Потом — никогда… ничего подобного… Звали ее Фатима…

И помимо памяти о ней, все никак не оставляет меня память о том ее пророчестве. Ну, касательно виселицы, я имею в виду. Вдруг — да и правда?…

Ту все наперебой принялись уговаривать его не поддаваться суевериям.

— Вот же! — сказал профессор Финикуиди. — Помните? Когда вешали «воренка», Марина Мнишек эвон что роду Романовых напророчила! Что-де сгинут через триста лет! Когда это было? А нынче вон уже триста первый годочек пошел — и гляди ж ты, покамест вроде бы вполне себе держатся!

— Именно что — «вроде бы»… — вставил Семипалатников, но тут Грыжеедов воскликнул:

— И еще минимум триста лет продержатся! Я верю в Россию!

Семипалатников не стал ему возражать, лишь улыбнулся своей высокомерной улыбочкой.

— Впрочем, — вдруг добавил генерал, — мне тут буквально с месяц назад одна знатная цыганка нагадала, что проживу я еще не менее шести лет. Мне к тому времени пойдет уж девятый десяток, не слыхал, чтоб где-нибудь вешали таких стариков. Да и за что? Вояк расстреливают, вешают — шпионов; а уж шпионничать я никогда не стану, видит Бог!

Тут заговорила Дробышевская.

— Мир духов, конечно, сокрыт от нас, — сказала она, — однако я бы все-таки более доверяла цыганкам, ибо они родом из великой Индии, имеют связь с мистической страной Шамболой, по некоторым слухам… Впрочем и у них случаются промашки. Мне вот одна нагадала, что дни свои я окончу здесь, в России, а уж этого точно не может быть!

— Отчего ж так? — поинтересовался Шумский.

— А оттого ж так, что по окончании нашего горного плена я тотчас отправляюсь в Германию, это уже решено. Там меня пригласили преподавать основы мистики в школе госпожи Блавацкой, о чем я всю жизнь мечтала, и уж оттуда я никогда в Россию не вернусь. Так что не придавайте всему этому слишком большое значение, ваше превосходительство.

На что генерал резонно ответил:

— Ну, поживем — увидим, — и с этими словами вышагал вон из притихшей залы.

Остальные, не сговариваясь, потянулись следом за ним.

…………………………………………………………………<…> и каким-то краем сознания чувствовал, что некие слова из рассказа генерала Белозерцева вот-вот наведут меня на немаловажную догадку; понять бы только, чтó это за слова.