|
Поэтому давайте же… невзирая на печальные обстоятельства…
Амалия Фридриховна произнесла тихо, скорее всего про себя:
— Это уже получается какой-то пир во время чумы.
Семипалатников, все же услышав ее, усмехнулся своей надменной ухмылкой:
— О, творящееся у нас, в России, это всегда в некотором роде пир во время чумы.
Евгеньева вздрогнула:
— Что? чума?! Неужели же?!.. Только чумы нам тут и не хватало!
— Нет, нет, сударыня, — отозвался Семипалатников, — это такое фигуральное, литературное выражение. Вы, господин генерал, однако, правы: жизнь по-прежнему продолжается!
— И завтра продолжится, — вставил Шумский. — Посему — сперва фанты для завтрашнего пети-жё! У вас, мадам, приготовлены?
— Да, да, — кивнула Евгеньева. Она поднялась, держа в руках картуз бедного Абдуллы. — Фанты! Прошу вас, господа!
Фант выпал Петрову. Он пробурчал что-то невнятное и глубоко задумался.
Семипалатников обратился к генералу:
— А теперь — просим вас!
Раздалась пара слабых хлопков, после чего Белозерцев решительно прошагал на то место, с которого прежде выступали все его предшественники.
— Да-с, господа, — начал он. — Стояли мы, стало быть, тогда под Геок-Тепом.
Шумский закатил глаза и прошептал:
— Господи, опять начинается!..
Не слыша его, генерал продолжал:
— Я там уже полком командовал, хоть и весьма молод был. При первом, неудачном штурме чуть не треть моего полка полегло; в других полках — то же самое; ну и наступила, как это у нас по-военному называется, оперативная пауза. А вместе с нею, как это бывает, наступила и пора смертной скуки. Ну а со скукой, с этой тоской зеленой, началось, как обычно, и разложение в войсках. Офицеры пили горькую, ничего я с тем поделать не мог; солдатỳшки — бравы ребятỳшки поворовывали в окрестных аулах кур; ну а кто посмелей — пытался с жительницами аулов амуры крутить, хотя и пустое занятие: ихние девушки шарахались от нашего брата, как от той самой чумы.
— Вот вы бы с амуров-то и начали, — впервые за этот вечер подала голос Евгеньева.
— Будет вам и про амур-лямур, — пообещал генерал. — А точнее — с учетом тамошнего колорита — будет вам про мэхэббэт…
Однако дня два прошло — и какая-то смелая девушка стала ходить в расположение нашего полка. Хоть все время была и в парандже, но это привнесло в наши ряды некоторое оживление.
— Вот это уже интересно!
— Нет, нет, сударыня, она всего лишь продавала нам козье молоко да овощи-фрукты всякие. Я же всем строго-настрого приказал: чтобы с нею — ни-ни!
— Уж не томите, скажите — хоть хорошенькая она была?
— Кто ж знал, пока была в парандже? Это потом уже, когда паранджу свою подняла…
— О-о!
— Ах, да помолчите же, сударыня! Черт вас, что ли, пардон, все время за язык?!..
— Молчу, молчу!
— Мерси… Вот входит она в мою палатку с фруктами со своими — и вдруг паранджу-то свою и поднимает. И — хороша… Боже, как хороша! Что-то в их восточной красоте эдакое! Все-таки в дамах из наших северных широт всегда что-то искусственное (простите, сударыни, старого вояку), а тут — сама натура!.. И — юна, совсем юна… И благоухает лепестками роз… И говорит мне вдруг: «Ты храбрая русская генераль, — (хоть я и был только полковник), — я тебя сразу полюбить»…
И такое началось меж нами… М-да-с…
О, эта восточная мэхэббэт! Я о подобном даже и не слыхивал! Куда там этому Боккаччо с его дьяволом в ад! Невообразимое, невероятное нечто! Не знаю уж, как словами-то передать!. |