— Будет вам, сударыня, и про Клеопатру. В сущности, это одно и то же лицо.

— Но позвольте, позвольте, — встрял Львовский, — как это госпожа Клеопатра и некий господин Пилигрим могут быть одним и тем же лицом?

— О, — ответил я, — это меня тоже сбивало с толку. — И Абдулла, умирая, говорил про него, а не про нее. Но тут все оказалось все просто. Подсказку мне дал вчера господин генерал.

— Я?! — изумился тот. — Но я вроде бы — ничего такого… Знать я не знаю никаких пилигримов.

— Разумеется. Вы, однако, привели слова той восточной дамы: «Ты храбрая русская генераль». И тут я понял, в чем дело: татары, плохо знающие наш язык, бывает, путают рода, Абдулла же в тот миг находился при смерти и сам уже не разумел, на каком языке говорит. И когда я понял это, все сразу стало на свои места. Остальное я уже знал… — С этими словами я обратился к ней: — Сударыня, вас не мучают угрызении оттого, что вы положили столько народу?.. Это, впрочем, риторический вопрос — не сомневаюсь, нет у вас никаких угрызений, ибо…

Договорить я не успел. Она буквально воспарила в воздух и в полете ударила меня ногой в солнечное сплетение так, что в глазах у меня потемнело и все гномы мои, притихшие было, пустились в судорожный сатанинский пляс.

Происходившее далее я видел сквозь сумрак. До дверей она не добежала — у дверей, раскинув руки, упала ничком. Лишь миг спустя, когда мои гномы чуть унялись, я понял, что произошло: это ловкая Ми, как копье, метнула ей в спину генеральскую трость тяжелым набалдашником вперед.

— Усадите ее на место… — с трудом выговорил я.

Мужчины водворили ее в кресло.

— А я тут постою, — сказала Ми и, достав из сумочки свой пистолетик, стала у дверей на стóроже.

— Так-то лучше, госпожа Дробышевская, — сказал я. — Или как вам угоднее? Госпожа Клеопатра? Или господин Пилигрим?

Лишь тут по залу пронесся гул изумления.

Она сидела молча, смотрела на меня, как змея, зажатая в угол.

— Позвольте же, господа, — сказал я, — поведать вам историю этого оборотня в женском роде.

Кое о чем, связанном с тою Клеопатрой, я догадывался и прежде. Отчего она тогда, после своего не удавшегося отравления, так легко исчезла? Отчего все прежние отравления так легко сходили ей с рук? Во всяком случае, она должна была быть постоянно под надзором полиции.

Тому может быть лишь одно объяснение: некто весьма могущественный покровительствовал ей. И легко догадаться, кто, точнее, какое ведомство обладает подобным могуществом в этой стране.

— Охранка! — догадалась Амалия Фридриховна.

— Совершенно верно. Сие ведомство никогда не сдает своих сотрудников, каких бы гнусностей те не насовершали. В особенности — таких ценных, как данная госпожа.

— Неужто, — удивился генерал, — она по заданию Охранки травила людей?

— О, нет! Это она лишь — для собственного возбуждения и для оттачивания своих навыков, и такую малость Охранка вполне могла ей простить. Зато польза от нее была преогромна! Если б она была обычным провокатором, наподобие нашего Кокандова, ей бы, может, и укоротили жало; она, однако, была птицей куда более высокого полета. Не случайно связь с нею держал ротмистр Сипяго, служивший в Отделе внешних сношений.

Снова пронеслось: «О-о-о!», генерал же спросил:

— В разведке, то есть?

— Ну, — ответил я, — ежели политические убийства можно считать разведывательной деятельностью… — И обратился к ней: — Ведь вы, сударыня, открыли великолепный способ подобных убийств: при помощи ядовитых раковин conus geographus.