– С малого начинают, – отпарировала Таира.

– Или он исчезнет в поисках равной себе, тянет ведь их, они нутром чуют! – Шаман обрадовался возможности хоть в чем‑то проявить свою осведомленность и, стало быть, полезность.

Девушка вдруг замерла, вглядываясь в массивную стройность ступенчатой башни, расписанной красно‑зелеными полудетскими картинками. Четко вырисовываясь на фоне горящего города, она возвышалась даже над клубами жирного, тяжелого дыма, как символ нерушимости и нетленности. И так же неискоренимо в ее памяти было каждое слово, произнесенное Оцмаром. «Зачем ты здесь, равная мне? – обратился он к моне Сэниа вместо приветствия, и голос его был страшен. – Чтобы напомнить мне, кто я?»

– Он признал ее равной себе с первого взгляда… – проговорила она очень тихо, как бы про себя, но все поняли, о ком речь. – Но почему он возненавидел ее? Почему он ее оскорблял, называя…

Но язык не повернулся повторить слова Полуденного Князя: «Злобная, похотливая ведьма! Ты ошиблась, когда твоя алчба повлекла тебя ко мне из твоего проклятого далека, хотя, может быть, мы и были предназначены друг для друга!..»

– И за это она убила его? – тихо, тоже как бы про себя спросил Лронг.

– Нет, – сказала она просто. – Его убила я.

Они отшатнулись от нее – все трое, ненавидевшие своего повелителя и, наверное, не раз желавшие его смерти. Но она не могла позволить, чтобы хотя бы легкая тень лжи легла на память Сэнни.

– Он был хорошим правителем, – после долгого молчания проговорил Рахихорд. – Скоропалительный на месть – по молодости; с безвинными жесток по необходимости, которая частенько давит на властителей этого мира. Ты еще не знаешь этого, юная госпожа нашей дороги. Мир и порядок царили на сей земле, и не было народа, который не завидовал бы нашему…

– А твоя семья? – запальчиво крикнула Таира.

– Я говорил о народе.

– А его бессердечность? Не вы ли мне рассказывали, сколько женщин он загубил?

– Они сами уходили из солнечного мира, потому что не могли добиться его любви, – укоризненно проговорил старый рыцарь.

– А тебя, златокудрая, он любил больше света белого, – напевно протянул шаман, и она поняла, что вот так сейчас начнут слагать песни о великой любви молодого князя. – Тебя, предначертанную…

– Вот именно! И он меня… То есть он хотел…

Она мучительно покраснела, потому что не могла объяснить этим троим мужчинам, каково это – почти голой быть прижатой к углу, когда под лопатками – шершавая стена, а в руке – оружие. Она вспомнила это с ужасающей, одурманивающей четкостью – и вдруг поняла, что сейчас она не выстрелила бы.

– Бедный светлячок, – проговорил Рахихорд, сложив руки на груди, так что они невольно сжались на маленькой серебристой погремушке. – Ты не могла знать, а вот сибилло, старый осел, мог бы догадаться. Я освобождал мальчика, когда его захватили мятежные вассалы. Они ведь тоже боялись за свою землю, потому что неистовый в своих желаниях властитель, достигнув поры мужества, мог найти равную себе – отмеченную, как и он, поцелуем анделиса, и на нашей дороге родились бы чудовища, каких не видел даже ледяной край… Оцмар не мог подарить тебе ничего, кроме бесконечной нежности. Потому что они не просто захватили его в плен – они лишили его мужеской благодати.

XVI. Неоплаканные звери

Стиснутая тонкими, врезающимися в тело путами так, что дышать было почти невозможно, мона Сэниа не сразу поняла, что кресло под ней плавно опускается.