– Сейчас мы пойдем к ручью, – продолжала она, и в ее тоне была непререкаемая властность, удивительно сочетающаяся с царственным нарядом, где‑нибудь за ним мы выберем укромное место, где будет ждать вас Лронг. Ты ведь помнишь берег озера, где стоял на Земле ваш корабль? Помнишь настолько отчетливо, что сможешь очутиться там в любой миг и тебе не понадобится для этого даже малый кораблик?

Он только кивнул.

– Сейчас никому ничего не объясняй. Я уж тут как‑нибудь… отоврусь.

– Но как я найду командора Юрга?

– А тебе не потребуется его искать – как только станет известно, что кто‑то из джасперян появился на острове, это прогремит по всему миру. И он будет первым, кто примчится к тебе.

– И что я должен сказать ему?

– Только одно: чтобы прихватил с собой скафандр высокой защиты. Остальное – здесь. Идем. И по дороге – ни слова, нас могут услышать.

Она поднялась и с сомнением поглядела на свои босые ноги.

– Ой, еще секундочку – лес все‑таки чужой…

Она впорхнула в отверстие люка, сразу превратившись в прежнюю легкокрылую девочку, которую тихриане так безошибочно окрестили «светлячком». Пробралась, стараясь ступать бесшумно, в командорский шатер.

Мона Сэниа была там же, где она ее уложила, – на пушистых шкурах, забывшаяся тяжелым сном.

На прежнем месте был и узелок с вещами, переброшенный сюда из чертогов Оцмара.

Только теперь сверху, на потертой замшевой куртке, отчетливо поблескивал мерцающий узкий флакончик – амулет.

Она совершенно не способна была ориентироваться во времени, как, впрочем, это частенько бывает с капризными людьми, для которых самое наиглавнейшее их минутная прихоть, независимо от возможности исполнения ее в пространстве и времени. И свои часы она оставила, кажется, на бортике бассейна – там, на острове. Так что трудно было мысленно прикидывать: вот сейчас береговая охрана заметила человека на заповедном берегу. Посылают вертолет. Выясняют кто. Ого, какой радиотелебум! Юрий Михайлович мчится – вот только откуда? Может, уже и примчался. Достает где‑то и через кого‑то требуемый скафандр. Похоже на истину, ведь прошло часов пять. На острове, вероятно, ночь, а на пепелище Пятилучья – непонятно что, потому как сигнальный огонь зажигать и негде, и глупо. Да, похоже, что и здесь припозднилось, вон оба старика носами клюют, покачиваются, точно напевают про себя: «Когда стрела стрелу‑у догонит на лету‑у…»

У нее самой это коротенькое пророчество‑заклятие не выходит из головы. Простота предельная. И решение где‑то совсем на поверхности…

Она замотала головой, словно пыталась вытрясти из нее навязчивые мысли, как сосновые иголки – из волос. Она знала, что это надежный способ: заставить себя забыть, а потом разом вспомнить – как в жару да под ледяной душ. И – осеняет. Сейчас не получалось главного: забыть.

Она перевела взгляд со своих аксакалов, так и не согласившихся отправиться на покой в какую‑нибудь каюту, на молчаливых дружинников, сгрудившихся вокруг костерка, за который сейчас под гаревой пеленой неутихающего пожара можно было не опасаться. Они долго и хмуро перебрасывались скупыми, неслышными отсюда, от корабля, словами, потом и вовсе замкнулись в своих думах. Первое время ее восхищала их слепая преданность и безоговорочное повиновение своему командору. Потом безграничность этих качеств стала приводить ее в некоторое недоумение. Сейчас она ее попросту бесила. Вот проснется принцесса, сориентируется в обстановке, отдаст приказ – и они пойдут куда угодно, хоть в огонь, хоть в черную дыру. Но ни один не скажет: мы тут подумали и можем предложить тебе встречный вариант действий…

Да.