Запыхавшийся Лронг только кивнул.

– Лей сюда… немного, на один глоток… Отступи назад. Он поднял чашу над головой – солнечный лучик оживил тусклое олово нехитрых инкрустаций.

+++

– Глаз орла на самом дне ‑

Это мне,

Коготь рыси на краю ‑

Отдаю;

Жемчуг в стылой седине ‑

Это мне,

По ободью горький мед ‑

Кто возьмет?

+++

Речитатив напевного заклинания – то ли древнего, то ли сочиненного тут же, экспромтом, разливался по роще. Шаман царственным жестом протянул чашу принцессе:

+++

– Образ в ясной глубине ‑

Не по мне;

Нарисуй его любя

Для себя!

+++

Она медленно, боясь расплескать хотя бы каплю, приняла чашу обеими руками и поднесла, к губам.

– Выпей и вглядись в середину донышка, пока оно не высохло!

Она сделала торопливый глоток и наклонилась над костяным кубком. Все не дыша следили за ней, ожидая какого‑то чуда. Но она наклонялась все ниже, ниже, пока чаша не выпала из ее рук, а она сама, скорчившись, не застыла на лесной траве. Что‑то наливалось в ее теле смертной мукой – не она сама, а что‑то постороннее; чужеродное, сросшееся с нею каждым нервом. Неощутимое прежде, это нечто сейчас умирало, наполняя ее болью, пронзительной до немоты. И она чувствовала, что умирает вместе с ним. Жизнь сочилась через каждую пору ее тела, уходя вместе с болью и оставляя невысказанную горечь о том, что ей никогда больше не целовать теплую головенку Юхани, никогда не видеть зеленых равнин Джаспера, никогда, никогда, никогда не почувствовать нежности рук, любимых с первого прикосновения…

А потом не было ничего, даже боли, а только удивительная легкость, какую испытывают только женщины после родовых мук, – блаженство невесомости и отрешения от любых страданий. И когда появились руки – те самые руки, которых почему‑то так долго не было, она даже не удивилась…

– С ума вы тут посходили – так рисковать! – вполголоса ругался Юрг, тихонечко покачивая на руках задремавшую жену. – И в первую очередь вы, уважаемые обитатели этих райских кущ. Ну разве можно было разыгрывать весь этот спектакль, не предупредив зрителей? Да еще секунда, и вас изрубили бы в капусту!

– Ты не просвещен, пришелец, – снисходительно усмехнулся шаман, – сибилло бессмертно.

Чувствуя себя героем дня, он никак не желал выходить из центра всеобщего внимания, не догадываясь о том, что, утратив снизошедшее на него вдохновение волхва, он снова стал похож на старого общипанного журавля. Рахихорд не упустил возможности вставить шпильку:

– Не распускай хвост, ведун подзакатный! А то как бы тебе не напомнили о всесожжении с распылением по ветру…

Мона Сэниа открыла глаза и со вздохом выпрямилась.

Они все еще ничего не знали про Скюза…

– Простите меня, что я прерываю вас, досточтимые старцы, но сейчас не время для мелочных пререканий. Я должна сообщить печальную весть. Дружина моя! Скюза, несравненного стрелка, больше нет. Не спрашивайте меня сейчас, как это произошло. Скажу только, что во всем, что случилось, виновата я одна. Флейж, перекрой все входы в твою каюту – она не должна открываться до нашего возвращения на Джаспер. Я сама еще многого не понимаю – я даже не знаю, от чего вы все сейчас спасли меня. Но времени на разговоры нет. Командор Юрг, я виновата и перед тобой: я так и не сумела отыскать нашего сына!

Голос ее, вернувший себе красоту и полнозвучность счастливых времен, но смягченный недавно перенесенным страданием, дрогнул и сорвался.

– Но я здесь, Сэнни, и я его найду, – просто сказал Юрг. – Тогда мы усядемся в кружок и разгадаем все загадки, потому что я чувствую, что каждый из пас владеет только частицей общей тайны.