Уютная светелка, озаренная теплым пламенем бесчисленных золотых светильников. Юная темнокожая кормилица, в полуобморочном оцепенении прижимающая к груди узелок с пожитками.

И на полу, устланном тусклыми коврами, не менее полусотни совершенно одинаковых ползающих, барахтающихся, сосущих свои пальцы младенцев.

Со ступенек скатилась еще одна жемчужина, ударилась о ковер и начала стремительно расти, приобретая теплую розоватость младенческого тельца. Через секунду еще один малыш повернулся на бочок, открывая ей улыбающееся личико ее Юхани.

«Ты не сделаешь и дважды…»

С трудом преодолевая отвращение, она наклонилась и дотронулась до крошечного оборотня, заранее содрогаясь от неминуемого ракушечного холода, которого ждала ее ладонь. Нет. Ничего подобного – рука ощутила влажную теплоту. Кадьян был гениален. В отчаянье она обернулась к пребывающей в полубеспамятстве кормилице, но было совершенно очевидно, что она перестала понимать, что происходит, и помощи от нее ждать было бесполезно.

– Беги! – крикнула ей мона Сэниа.

Девушка вздрогнула и выронила узелок.

– Беги же!

Кормилица, не отрывая глаз от нежданной гостьи, наклонилась и принялась шарить под ногами, словно пытаясь нащупать оброненный узелок.

– Брось все и беги, сейчас сюда придет смерть!

Девушка, как зачарованная, покачала головой и продолжала что‑то искать. И вдруг мона Сэниа поняла: в этой массе розовых шевелящихся человеческих детенышей был один, которого эта темнокожая малышка кормила своей грудью все эти дни, и она не могла повернуться к нему спиной, когда на подлете была неощутимая, но и неминуемая смерть.

И вдруг… Померещилось? Нет. В копошении розовато‑молочных телец промелькнуло что‑то смуглое – загорелая спинка.

– Юхани! – крикнула она, бросаясь к самым ногам кормилицы и выхватывая из общей кучи того единственного, чья кожа с нежным кофейным оттенком заставила ее вспомнить странную картину с двумя крэгами – там был нарисован Юхани, но он был и не белым, и не черным. Оцмар все‑таки оказался ясновидцем и без пророчеств Кадьяна!

Прижимая к себе сына, она взлетела по лесенке, как‑то совершенно позабыв о своем природном даре перемещения. Сейчас она даже не жаждала расправы над виновником своих бед – пусть просто увидит… И он увидел.

– Интересно… – пробормотал он.

– Солнце Тихри было милостиво к моему сыну, – сказала она так гордо, словно речь шла о каком‑то божественном даре. – Солнце и Оцмар…

Сейчас в ее душе не было ни уголка, доступного мстительным чувствам.

– Бесполезно, – прошептал Кальян. – Еще несколько мгновений…

Она вдруг почувствовала жужжащий гул в висках; копчики пальцев на руках и ногах свела покалывающая боль. Она еще крепче прижала к себе Юхани, не делая ни малейшей попытки уйти из‑под надвигающегося грозового удара, – сейчас, когда они были наконец вместе, она уже не соглашалась на новую разлуку. Жить или умереть – но втроем.

И в тот же миг за окном полыхнула зеленовато‑белая вспышка, пол качнулся, и известковая крошка посыпалась с темного свода. Но что бы там ни было, башня устояла, как это бывает с очень древними руинами.

Юрг, вне себя от беспокойства, скатился вниз по лестнице, едва не сбив с ног незаметную, как мышка, кормилицу, надумавшую таки выбраться отсюда вон.

– Вы еще здесь? – заорал он не своим голосом. – Что ты его держишь голышом, гроза ведь!..

– Гроза… – Сэнни прикрыла глаза и вдруг начала смеяться. – Гроза, гроза…

Действительно, после всего, что произошло, бояться простуды было по меньшей мере забавно.

– Нашла время забавляться, – ворчливо проговорил он, отбирая у нее сына.