— Дело было так. Твоя мама сидела на «платформе» и чистила обувь для всех и вдруг видит — к ней ползет здоровенная змеюка. А она — даже с места не сдвинулась! Подождала, пока змея подползла совсем рядом, и ка-а-ак ударит ее по голове большой сапожной щеткой! Трах — и убила!

И еще у нее были истории, которые начинались словами «когда я была девушкой». Эти слова тоже стали нашим семейным выражением, которым пользуется теперь каждый, кто делится своими воспоминаниями. Стоило бабушке начать:

«Когда я была девушкой» — я уже знал, что сейчас появятся снег, и лед, и волки, и сани, и ягоды из леса, и сам лес, и река. Она рассказывала о белых и красных песках Ракитного и о мастерских, где из этого песка делали цветное стекло, о своих занятиях в «гимназии», которыми она очень гордилась, о долгих поездках в бесконечно длинных поездах, о высоких и красивых русских офицерах, которые «подмигивали мне в вагоне», о семейных посиделках вокруг самовара и десятках выпитых при этом чашек чаю, о домашних вареньях и консервированных фруктах, о бочках капусты и мешках картошки и лука, без которых нельзя было пережить тяжелую зиму. И еще она рассказывала о той образцовой чистоте, что царила в доме ее матери, бабушки Батии, как будто желая сказать, что ее собственные требования в отношении чистоты — не личный «заскок», а семейная традиция, которую она ревностно хранит.

Много лет спустя, когда мои книги были переведены на русский, я был приглашен в Москву на встречу с читателями, для которых язык бабушки Тони и дедушки Арона был родным языком. И там я получил комплимент, которого не получал ни в каком другом месте. Они сказали мне, что, хотя я не пишу по-русски, я — русский писатель. Я сказал им, что это меня не удивляет, потому что на меня повлияли четыре великих русских рассказчика — Николай Гоголь, Владимир Набоков, Михаил Булгаков и бабушка Тоня, о которой они в Москве, возможно, еще не слышали, но которая была совсем, как Гоголь, — тоже рассказывала замечательные истории и тоже родилась и выросла на Украине, только Гоголь родился в селе под названием Сорочинцы, а бабушка Тоня — в селе под названием Ракитное, которое она произносила как «Ракитнэ», и это «Ракитнэ» всегда вызывало у меня представление о чем-то маленьком, уютном и очень красивом.

Глава 18

Самыми интересными из всех бабушкиных историй были рассказы о дяде Ицхаке. Бабушкин брат был одним из первых пасечников в Долине и вообще слыл мастером на все руки. К тому же он был замечательным строителем и, хотя диплома не имел, а был всего лишь почти инженером, тем не менее спланировал и построил много жилых домов и других зданий в своем Кфар-Иошуа. Он даже возвел там водонапорную башню, а уж это в высшей степени профессиональная работа. А еще дяде Ицхаку и его техническим талантам была уготована важная роль в судьбах героя этого рассказа — того американского пылесоса, за которым он, если помните, отправился вместе с Уайти на железнодорожную станцию Тель-Шамам.

Бабушка рассказывала, что потребность вечно что-то мастерить овладела ее старшим братом уже в самом нежном возрасте. В два с половиной года он схватил молоток и принялся ползать по всему дому, заколачивая гвозди в деревянные полы.

— На него кричали, ему запрещали, его наказывали — ничего не помогало…

В конце концов, прабабушка Батия выделила ему квадратный метр пола в углу кухни, и вот — не прошло и недели, как весь этот угол засверкал металлом, сплошь покрытый головками вплотную вбитых гвоздей.

Их младший брат, дядя Яков, получил в наследство от прабабушки Батии ее рост и красоту, но был очень смуглым, — как, впрочем, и многие другие из членов нашей семьи.