– Не чего-нибудь, а кого-нибудь. И не я, а Роман Суренович, – ответил Смирнов, не вдумываясь в смысл произносимого, и вдруг заорал: – Да дашь ты мне почитать или нет!?

Марченко замолк. Но ненадолго. Интуитивно ощущал, что любезность, оказанная им Смирнову, допускала легкую развязность общения.

– Кстати, о Матильде. Она с полчаса назад заходила сюда, вас искала.

Смирнов не разгневался, дочитал телефонограмму, слава Богу.

– Что сказала?

– Просила, как вы объявитесь, сразу же идти в закусочную.

– Она же сегодня в отгуле.

– Меня попросили – я передаю, – попытался стать официальным Марченко, но не сдержался в рамках, любопытен был: – Ну как, помогли вам сведения, Александр Иванович?

– Помогут, – поправил его Смирнов. – Ты уговор помнишь, Боря?

– Нем, как капитан Немо, – заверил Борис.

– А как надерешься?

– Я тогда вообще нечленораздельно говорю, – признался Боря. И был самокритично прав.

– Что ж. Пошли в закусочную. Ты там мне на сдачу поставишь.

Край солнца прилег на седловине меж двумя сопками. Зримо удлинились тени. Отчетливо надвигались короткие здесь сумерки.

А в закусочной уже темная ночь. Интересная получалась картиночка: в дежурство Матильды здесь выпивали, закусывали, беседовали, а у Любки гуляли: кричали, вскакивая, бессмысленно передвигались меж столиков, клялись, рыдали пьяно, матерились бесконечно.

За угловым, привычным уже Смирнову столиком тихо сидели Матильда и Франц. У стула, под правой рукой Франца, стояла знакомая объемистая сумка. Франц увидел Смирнова, встал и спросил:

– Надеюсь, у вас все в порядке?

– Можно сказать, что так, – грустно сказал Смирнов.

– Машина на условленном месте?

– Да.

– Тогда я пойду, – решил было Франц, но Смирнов, прижав его плечо, усадил на стул и объяснил некоторую свою фамильярность:

– Кое-какие нюансы, Франц. В газике сейчас находятся автомат, четыре пистолета и упаковка гранат-лимонок. В бардачке взрыватели к ним. Вы бы не могли, после того как перемените номера, собрать все это хозяйство и припрятать где-нибудь поблизости. Это – просьба, робкая просьба. Да – да. Нет – нет. И никто ни на кого не в обиде.

– Да, Франц, – решила Матильда. – В мою сумку все это влезет. И неси ее сюда, я здесь в закусочной припрячу.

– А Люба? – забеспокоился Смирнов.

– С Любой я разберусь.

– Да, Александр Иванович! – Франц снова встал, посмотрел на Матильду, улыбнулся Смирнову, взял сумку и пошел к двери.

– Франц – замечательный парень, – сказал Смирнов.

– Конечно, – согласилась Матильда и, демонстративно посмотрев на автомат, висевший на плече Смирнова, спросила: – Вы сегодня убили?

– Нет, – ответил он, зная, что говорит полуправду.

Таскал он этот автомат с собой для того, чтобы те, кому надо знать, знали: предупрежден, вооружен и начеку. Но сильно надоела и притомила непривычная машинка. В номере Казаряна он бросил «Калашникова» на свободную кровать (на другой, задрав ноги на спинку, отдыхал Роман), присел на нее же, изучающе осмотрел кинорежиссера на предмет использования. Решил, что вполне трудоспособен, и начальственно позвал: – Роман!

Казарян не откликнулся. Оказалось, он умудрился крепко спать и с высокозадранными ногами. И поза – не повернись, и колпенные сухожилия внатяжку, и прямоугольная спинка врезалась в обе пятки, а армянский богатырь спал. Смирнов грубо потряс богатырское плечо.

– Что тебе? – не открывая глаз, спросил Казарян. Кто его мог беспокоить – знал наверняка.