– Поздно, командир. В вас еще фронтовые иллюзии бродят. Вы ведь воевали?

Смирнов молча кивнул, потому что Матильда принесла кусок хорошо зажаренной свинины с картофелем. Спросила:

– Выпьете, Александр Иванович?

Не надо бы выпивать. Но Смирнов чувствовал, что если не выпьет, то не сможет сказать Матильде на прощанье нужных слов. Решил:

– Выпью напоследок. Двести пятьдесят «Греми». Полный гладкий стакан с выпуклым мениском, Тилли.

Матильда направилась к стойке. Шофер проводил ее взглядом и решил:

– И вправду, Тилли. Как вы догадались?

– Работа по специальности.

– А вы недобрый, – вслед за генералом повторил шофер. Поднялся. – Но чертовски занятный. Жаль, что уезжаете. Теперь и побеседовать на пути не с кем.

– Молодой ты еще, историк, – канонически упрекнул его Смирнов, но банальный тезис развить небанально не успел: Матильда принесла стакан.

– За твое счастье, Тилли! – грустно сказал Смирнов и по народному обычаю, когда пьют за счастье, в три мощных глотка осушил стакан.

– Жалко с вами расставаться, но пора, – шофер поклонился им и пошел к дверям. От дверей договорил: – Вы, наверное, правы, начальник.

– О чем он? – спросила Матильда, когда шофер ушел.

– О себе, – ответил Смирнов. – Ты не смотри на меня. Я красиво есть не умею.

Матильда засмеялась и ушла в дальние свои апартаменты. Некрасиво, но очень быстро Смирнов умял свинину с картошкой. Зная московские привычки подполковника, Матильда загодя поставила на стол два чайника. Чай был хорош. Он выпил две чашки подряд, потом еще одну. Посидел, ожидая. Матильда не выходила. Тогда он пошел к ней.

Она стояла у маленького конторского окошка и, упершись лбом в стекло, тихо плакала. Он тронул ее за локоть и попросил:

– Не плачь, Тилли.

Она обернулась, тыльной стороной ладони смахнула две слезинки, улыбнулась, обняла его за шею и поцеловала. Он резко прижал ее к себе, почувствовал ее всю в своих руках и, не скрывая желания, поцеловал, как надо. Она слилась с ним, поплыла в неодолимом стремлении к дальнейшему, но вдруг напряглась, ласково освободилась от его рук и сказала виновато:

– Пусть не будет этого, Саша. Меньше тосковать будем.

– Немка ты, немка, – не то укорил, не то похвалил ее Смирнов. Сам не знал. Знал одно, что благодарен ей до конца жизни за прозвучавшее его имя.

– Русский ты, русский, – передразнила она его, но поняла, что что-то не так и вспомнила нужное: – Великоросс. Пьющий великоросс, – без опаски она поцеловала его еще раз. По-дружески. – Прощай, великоросс.

Он наклонился, поднял ее ладонь и поцеловал. Благодарно.

– Ты у меня здесь на всю жизнь, – сказал он, положив руку на сердце. Он не был влюблен, он не мог сказать, что полюбил ее. Он хотел сказать, но не находил нужных слов, что мужское счастье – встретить такую женщину.

– Хозяйка! – глухо донесся из зала требовательный зов посетителя.

– А я люблю тебя, Саша, – быстро сказала она и помчалась на зов.

Смертельно хотелось курить. Смирнов потоптался в конторке и тоже вышел в зал. Прямо у стойки свидетель Жабко принимал свою сотку.

– Закурить есть? – спросил Смирнов так, что Жабко поперхнулся на последних каплях.

Деликатно откашлявшись и поставив стакан на стойку, он достал пачку «Беломора».