– Нарыл? – перебил Казарян.

– Вот здесь, – Смирнов опять взвесил папку на ладони, – показания людей, видевших его в тот поздний вечер в Нахте как в бороде, так и без бороды. Борода погубила его, Рома. Он стал в Нахте странным незнакомцем, к которому все приглядывались. Здесь показания двух теток, которые видели, когда он, еще без бороды, расплачивался на обочине с Михаилом. Здесь показания рабочего подстанции, около одиннадцати возвращавшегося домой и заметившего странного бородача у дома Вероники. Здесь показания старушки, тихо сидевшей у своего дома на скамейке. Но дом ее неподалеку от тупика, в котором склад. Она видела – они прошли совсем рядом – как бородатый повел человека с гитарой в тупик. Здесь показания сторожа, заметившего его, когда он приводил себя в порядок. Показания подписаны, а он опознан по фотографиям всеми стопроцентно.

И, наконец, самое главное! Под ногтями мертвого Олега обнаружены кусочки человеческой кожи и волоски, по цвету напоминающие цвет нашей бороды. Здесь заключения медэксперта. Судя по всему, его первый удар по голове Олега был неудачен, и Олег, пытаясь сопротивляться, вцепился ему в лицо и, надо полагать, сорвал бороду. Ему опять пришлось приклеивать ее, ведь на лице были весьма заметные царапины.

– Господи! – Казарян сморщился, как от зубной боли.

– Он стоял над мертвым Олегом и приклеивал себе бороду!

– Дай мне твой конверт, – потребовал Смирнов. Казарян отдал ему канцелярский свой конверт, и Смирнов аккуратно, по ходу дела просматривая неизвестные ему показания, стал складывать документы и из папки, и из конверта в определенном, известном только ему порядке. Сложил и вложил их в конверт. – Теперь, Рома, две его фотографии. В бороде и без бороды.

У них в руках были две пачки фотографий известного советского писателя и общественного деятеля Владислава Фурсова, сделанных художником-фотографом съемочной группы во время рабочих моментов.

– Эту и эту, – Казарян протянул Смирнову две отобранные им фотографии. Владислав Фурсов в таежной бороде добро улыбался, как и положено настоящему советскому, не испорченному западными влияниями, простому сибиряку. Владислав Фурсов, как положено инженеру человеческих душ, задумчиво и всепонимающе смотрел вдаль, ожидая, вероятно, увидеть приближающийся коммунизм.

– Хоп, – согласился с казаряновским выбором Смирнов и приложил две фотографии к документам в конверте. – Пошли в почтовое отделение. Там конверт заклеим.

За высоким столиком почтового отделения Смирнов заклеил конверт и большими буквами написал на нем: Генералу Есину от подполковника Смирнова.

– Ну, отправляй, и пошли оформляться на рейс. Посадку уже объявили, – поторопил его энергичный Казарян.

– А ты что – уже билеты купил? – удивился Смирнов.

– Придется их менять на ночной, милок, улетим мы отсюда не раньше двенадцати ночи.

– Это почему же? – обиженно огорчился Роман. – Я уж и Лидке твоей позвонил…

– Если сегодня днем мой любимый генерал Петя ознакомится с нашими материалами, то в связи с писательским тестем он мгновенно свяжется со своим первым, а первый тотчас сообщит в Москву Дмитрию Федоровичу. А я хочу встретиться по этому делу с писателем первым. Поэтому конвертик я передам в местную ментовку ровно в полночь, выполнив тем самым свое обещание передать материалы с версией именно сегодня. Выполню, но надеюсь, что генерал сунет в них нос не ранее девяти утра. То, да се – и первый свяжется с Дмитрием Федоровичем около двенадцати дня. Я успею тогда, Рома.

Они поменяли билеты на рейс, отправляющийся в два часа ночи, доехав до центра на автобусе, погуляли по старому городу, и, к десяти вечера вернувшись в аэропорт, окончательно обосновались в ресторане.