Без денег все эти вещи было одинаково бесценны, но когда она надела через голову золотую цепь, внутри него что-то оборвалось.

Чтобы купить такое украшение, пришлось бы продать Рукко.

Тяжелые звенья цепи легли в ложбинку меж ее вздымавшимися от волнения грудями. Она посматривала сквозь ресницы то на цепь, то на него, и в ее взгляде светилось врожденное кокетство женщины, не предназначенной стать монахиней.

Кокетка в теле девственницы. У него вырвался смешок.

Она тоже рассмеялась. Чудесные звуки смеха зародились в ее горле и, разгоняя тени в глазах, выплеснулись наружу так заливисто, что она еле устояла на ногах. Она прислонилась к нему, и он обнял ее за плечи. К его ребрам прижались мягкие, жаркие груди, а сердце забилось такими сильными толчками, что она не могла этого не почувствовать. Он плавно провел пальцами вдоль звеньев цепи, притворяясь, что оценивает мастерство ювелира, а сам изнывал от желания прикоснуться к ее грудям.

Изнывал от желания снова поцеловать ее. Остаться с нею наедине, как в ту ночь на болоте.

Заметив в его лице перемену, она отстранилась. Потом сняла украшение, отдала торговцу и повернулась к нему лицом. Пушистые, выгоревшие на солнце прядки, выбившись из косы, липли к ее шее. Озадаченные синие глаза задавали вопросы, на которые он не хотел отвечать.

— Не затем ли я была спасена?

Она имела в виду вовсе не цепь.

Он хотел бы ответить «да». Это «да» толкнет ее в его объятия. В его постель. Заставит ее капитулировать. Но он не хотел, чтобы она уступила святому или дьяволу. Он хотел, чтобы она сказала «да» ему, Гаррену. Испугавшись, что она прочтет на его лице правду, он отвернулся.

— Давайте еще походим, — сказал он.

Доверие и смятение боролись в ее глазах. Наконец она указала на палатку в самом конце торгового ряда.

— Смотрите, вон продают пергамент. Джиллиан дала мне монетку, чтобы я купила для нее один лист.

С облегчением он пошел за нею следом, незаметно поправляя под балахоном шоссы, туго облегавшие влажную выпуклость между ног.

— Зачем Джиллиан понадобился пергамент?

— Она попросила меня записать ее обращение к Блаженной Ларине.

— Надеюсь, она заплатит вам за труды.

Она склонила голову набок.

— А что, за это можно получать деньги?

А что, Уильям не заплатил вам? — хотелось спросить ему. Впрочем, Редингтоны и так оплачивали все расходы монастыря, от чернил до одежды.

— Да. В городах и при дворе клерки зарабатывают этим себе на жизнь.

— Не проходите мимо! — заголосил торговец. Демонстрируя щербатую улыбку, он извлек из стопки пергамента, которая лежала на дощечке у него на коленях, один лист. — Вот пергамент высочайшего качества. Привезен из Франкфурта, промыт в рейнской воде.

Она покачала головой.

— Покажите, пожалуйста, местный. Только новый, не использованный.

Она принялась торговаться, чтобы уложиться в сумму, полученную от Джиллиан, а он наблюдал, с каким благоговением ее пальчик водит по краю листа. Вот он, тот подарок, о котором она не осмелилась попросить. И как он сразу не догадался?

— Позвольте я куплю и вам тоже. Пилигримам пригодится ваш путеводитель.

Она опустила голову.

— Господь не хочет, чтобы я его писала.

— Почему вы сомневаетесь? Он же спас вас. — По крайней мере, так она полагала. О своем участии в этом деле он решил не напоминать.

— Меня. Но не мои записи.

— И потому вы решили все бросить? Невелика же, оказывается, ваша вера, Ника. — Гаррен прикусил язык. Даже если невелика, скоро он совсем ее изничтожит. Зачем ее подбадривать? Пусть расстанется с иллюзиями и примет тот факт, что в Библию не вдохнуть жизнь усилиями ее терпеливых пальцев.