А в центре зала двое мужчин в странной формы доспехах. Молодые мужчины, взгляд которых с каждой секундой стареет на десятилетия. С каждым выстрелом. Один – человек – стреляет в другого, в фейри, за спиной которого медленно наливается светом овал межмирового портала.

Еще одна сказка?

Страшнее любой сказки взгляд фейри. Страшнее его взгляда – его душа. Тьма, чернее самых черных мыслей Эйтлиайна. И свет, ярче самых светлых устремлений Сияющей‑в‑Небесах. Немыслимый клубок, готовый взорваться ненавистью и болью, но не взрывающийся, лишь сплетающий все туже черные и белые нити, живой, пока жива надежда.

У него глаза Крылатого, черные яркие глаза, пылающие сейчас тем же безумием отчаяния. И у него серые, серебряные, жемчужные волосы Элис. Девушки‑звезды. И это он не позволяет мечу опуститься. Пока он жив, мир в безопасности. Но исполин в межмирье ждет, подняв клинок.

Гиал отступал, не решаясь отвести взгляд от явленной ему картины. Он видел, как раскрылся портал. И видел последний выстрел, роковой выстрел, не позволивший загадочному существу уйти в спасительную дверь.

Меч рухнул, неотвратимый и безжалостный. А Гиал метнулся назад, в Лаэр. Значит, вот оно, будущее. Оно есть, здесь Крылатый ошибся. Но мир все же погибнет – и здесь Крылатый полностью прав.

Давно и далеко…

Война не заканчивается. Даже на Земле она не прекращается ни на миг, а уж во всем бесконечном множестве миров войны наслаиваются одна на другую, сливаются в нечто невыразимое даже на языке дивных народов, бесформенное и страшное, густое, как застывшая смола, и пахнущее разлагающейся плотью.

Кто придумал войны?

Дьявол.

Кто заставляет смертных воевать?

Владыка Темных Путей.

Неужели, это по воле Владыки его сына травят, как зверя, по воле Владыки с каждым днем все ближе подбирается к князю смерть?

Михаил не убивал. Больше года прошло с того сладостного и страшного боя, больше года княжич… хотя, какой уж там княжич, когда княжество давно поделено, и подельщики успели перегрызться между собой… больше года он боролся с дьяволом. Так же, как отец безнадежно сражался с людьми, Михаил вел собственную войну с огненным червем, точившим его душу.

Отец давно уже перестал насмешничать. Порой казалось, что во взгляде его мелькает жалость, но нет, конечно, это чувство неведомо никому в семье. Так уж сложилось: те, кто ведет свой род от самого Баэса, не умеют жалеть.

Жалостливая Смерть. Вот уж было бы забавно!

Когда луна становилась полной, жажда убийства иссушала мозг, и в мертвые часы кэйд и динэйх собственное тело выходило из‑под контроля, одержимое одним желанием – убить. Тогда княжич уединялся в часовне, упав на колени перед ликом Спасителя, молил о помощи, о поддержке, потому что своих сил уже не хватало.

Молитвы не помогали. И он уходил в Лаэр. Имя Наэйр отделяло его от Творца глухой прозрачной стеной, и равнодушие Бога уже не отдавалось в душе болью, и в угоду Ему черный принц убивал подобных себе, убивал фейри, нечистых, таких же, как он сам. Это не сравнить было с убийством смертных, чтобы утолить мучительную жажду требовалось все больше и больше жертв, и Дикие Охоты принца Наэйра отдавались ужасом в сердцах фейри Полудня. Он не знал жалости, не знал и страха, свита сумеречных духов поднималась в небо вместе с ним, как блистающая молниями буря проносились они над землями Полудня и убивали. Убивали без счета.

Чтобы вернуться потом на Землю, в войну, исход которой был ясен до того, как она началась, и сражаться вместе со смертными.

А война – это не обязательно убийство. И Михаил воевал, зная, что они обречены на поражение. И зная так же, что без его помощи отцу придется намного хуже. Он лечил раненых, он занимался разведкой, он насылал на врага болезни, обрушивал с гор лавины и выводил реки из берегов.