– Не знаю, – проговорила Элис, после паузы, – вы поезжайте без меня. Приглашение в кино остается в силе?

– Не вопрос!

– Замечательно. Когда вернетесь, заходите в гости. Может быть, у меня будет, что рассказать.

– Вы только не забывайте оставлять бубаху на ночь тарелку с кашей.

– И с маслом, – серьезно кивнула Элис, – я знаю.

…Ей хотелось увидеть Невилла. И это было совсем другое дело. С ним тоже было легко, с эльфийским принцем, ее  эльфийским принцем, но эта легкость была, наверное, сродни наркотическому опьянению. С чем еще можно сравнить волшебство, ставшее реальностью? Обыденность, до краев наполненную чудесами? Другой мир, иной, по какому‑то невероятному и счастливому стечению обстоятельств Элис получила на него права. И там было можно все. У сказки должны быть законы, но пока что ни с одним из них не довелось вступить в противоречие, а значит, законов, как бы и не было.

Но нет, не так, и не в этом даже дело. Если Курт не заставлял думать, то с Невиллом думать приходилось непрерывно. Любое его слово рождало вопросы, а его ответы можно было понять только сердцем. И думать, думать, думать, переводя то, что приемлешь душой, на язык слов и знаков. А иначе нельзя. Иначе – примешь до конца, и, кто знает, вдруг не сможешь вернуться к людям. Она ведь сумасшедшая, что бы ни говорил по этому поводу Курт. Она болела, и ее лечили – значит, было от чего лечить. И для нее вера в сказку – как пропасть, один неосторожный шаг и ты летишь. Вниз.

Все прошедшие дни, Элис то рвалась в этот смертельный полет, то, застыв на краю, пугалась и пятилась. Вот и сейчас она обрадовалась Камышинке, вышедшей навстречу из‑за деревьев, но когда запрыгнула в седло, сердце сжалось при мысли о том, что лошадь под ней – никакая не лошадь. Что ее вообще нет на самом деле, мышастой кобылки с длинной прохладной гривой.

Ах, как хорошо получалось у Курта развеивать такие сомнения.

И как хорошо, что рядом с Невиллом, сомневаться не приходится ни в чем.

Эйтлиайн

Госпожа Лейбкосунг с утра выставила меня из дома, наказав без мужчины не возвращаться. Вопрос, где же я возьму ей мужчину посреди дикого леса, она оставила без внимания, как это и свойственно женской породе. Особенно кошачьим.

– Нет, милая, извини, – сказал я ей, – ты уже не в том возрасте, чтобы позволить себе детишек.

Велел подать коня и уехал к чертовой матери.

Считается, что в моем замке звуконепроницаемые стены и когтенепроницаемые двери, и это действительно так, беда лишь в том, что когда кошке приспичит, она вопит и царапается так, что и силовые щиты не спасают.

Ничего. Через неделю успокоится. Последние пять лет мы так и живем: раз в полгода я становлюсь в собственном доме гостем, забегаю только отоспаться на закате и на рассвете, и много времени посвящаю прогулкам на свежем воздухе. Я не ветеринар, но даже я знаю, что любовные утехи госпоже Лейбкосунг уже противопоказаны. А еще ей не мешало бы вправить мозги, потому что регулярно повторяющиеся обострения кошачьего либидо – следствие отнюдь не физиологической, а, скорее, психологической потребности. Проще говоря, старость не радость, психика уже не та, характер же остался девичьим. Лечить вот некому. Домовых в моем замке, разумеется, нет, функции прислуги выполняет нежить, а зомби, пусть и высококультурные, лечить кого бы то ни было, увы, не способны.

Ветеринары советуют молоко с валерьянкой.