— Последний вопрос, мадам. Вы еще хотите иметь детей?

— Думаю, да.

— И вы по-прежнему желаете иметь детей… от обвиняемого?

Выдержав минутную паузу, моя красавица-жена опускает глаза и вздыхает:

— Полагаю, это уже невозможно.

Она выходит из зала заседаний, даже не обернувшись в мою сторону. Все меня покинули. Я словно присутствую на собственных похоронах, а малолетняя адвокатесса произносит надгробную речь:

— Человек этот, бесспорно, виновен, но я прошу уважаемый суд учесть смягчающие обстоятельства, не забывать, что обвиняемый был, по-видимому, хорошим мужем. Полагаю, его случаем должны заняться специалисты, ибо только профессионалы могут выявить психологические патологии, помешавшие ему стать отцом и приведшие к насилию над Амандиной и другими детьми.

— Сука.

Я выругался негромко, но достаточно внятно. В зале повисла тишина. Чтобы никто не подумал, что ослышался, я усилием воли сбрасываю с себя оцепенение и спокойно обращаюсь к председателю:

— Госпожа председатель, заткните эту суку и предоставьте мне слово, я ведь имею право высказаться.

Девчушка на трибуне корчит обиженную гримасу. Она явно ищет подходящие слова и наконец выпаливает:

— А чего вы обзываете мою подружку?

Потом торжественно, хотя и неуверенно продолжает:

— Но мы представляем демо… кратический суд, и вы можете сказать несколько слов.

— Благодарю вас, госпожа председатель, я буду краток.

Я поворачиваюсь лицом к залу и учтиво чеканю:

— Я хочу вам сказать, маленькие придурки…

Мои слова прерывает свист и стук председательского молотка:

— Тишина, тишина…

Я решил идти до конца.

— Я хочу вам сказать, сопляки, недочеловеки, хочу донести до вас, сборище маленьких отморозков, глотающих с попущения родителей все, чем кормит вас телевизор…

На этот раз в возмущенном хоре преобладают взрослые голоса.

— Я хочу, чтобы вы поняли, недоноски, которым лучше бы сидеть за партой и помалкивать, нести наказания за ваши пакости и иногда получать награды за добрые поступки…

Зал затих. Некоторые дети начинают улыбаться. Поток ругательств веселит их, как цирковой номер столетней давности. Теперь эти идиоты слушают мою яростную речь с довольными лицами.

— Я не прикасался ни к маленькой дуре Амандине, ни к другим четырнадцати идиотам. Потому что ничто не интересует меня меньше, чем ребенок. Вы для меня не люди, вы личинки, я вас не трону, только не лезьте в мою взрослую жизнь, сложную, запутанную, трагичную; пусть даже разрушенная, она бесконечно прекрасней вашего младенческого кривлянья. Для меня вас не существует, четырнадцати детей не существует, Амандины не существует. Мне бы и в голову не пришло их трахать! Да было бы кого!

После ухода Латифы мне наплевать на приличия. Я хочу только проинформировать этих тварей о моей точке зрения. Твари смотрят на меня как на весьма забавное существо. В первом ряду толстяк лет десяти разинул от удивления слюнявый рот. Вид у него такой глупый, что я вдруг осознаю всю бессмысленность каких-либо объяснений. Я для него просто одно из множества развлечений, какими его балуют с пеленок. Тщетность усилий предстает передо мною со всей очевидностью, и я устало вздыхаю:

— Я просто курил.

Воцаряется тишина. Адвокатессе не терпится меня потопить, и она замечает:

— Не слишком-то вы заботитесь о здоровье детей.

— А с чего бы мне о них заботиться, если они меня не уважают?

Зал разражается смехом. К барьеру выходит прокурор.

— Месье, предоставим решение вопроса о вашей виновности суду взрослых. Поговорим о сигарете.