|
Чуча вечно была занята магией вуду: то плела какое-нибудь заклинание, то задабривала духов, то наказывала врагов. Открываешь дверцу своего шкафа и в углу за туфлями обнаруживаешь банку с чем-то ужасным, что тебе нельзя трогать. В ее комнате можно было найти свечу, горящую перед чьей-нибудь фотографией, и сигару на блюдечке. В некоторые дни ее комнату пересекали красно-белые гирлянды из гофрированной бумаги. В конце концов мами пришлось выделить ей отдельную комнату, потому что никто из служанок не хотел спать с ней рядом. Неудивительно, что им было страшно. Служанки говорили, что она совокупляется с духами. Говорили, что она накладывает на них заклинания. Вдобавок она спала в своем гробу. Без шуток. Нам запрещалось заходить в ее комнату и смотреть на гроб, но мы вечно украдкой пробирались туда, чтобы на него взглянуть. Она повесила над ним москитную сетку, поэтому он не казался совсем уж странным, как настоящий раскрытый гроб с мертвецом внутри.
Сначала мами не разрешала ей это делать – в смысле, спать в гробу. Она говорила Чуче, что цивилизованные люди должны спать в кроватях, а гробы для покойников. Но Чуча отвечала, что хочет приготовиться к смерти и не мог бы один из плотников с фабрики папито снять с нее мерку и сколотить деревянный ящик, который до поры будет служить ей кроватью, а потом и гробом. Мами повторяла ей: «Чепуха, Чуча, не драматизируй». Дело в том, что никто, даже мами, не мог встать у Чучи на пути. Вскоре в мамином шкафу уже стояли банки, а ее детская фотография, на которой Чуча держала ее на руках, оказалась у Чучи на алтаре вместе с мятными леденцами на оловянном блюдечке и постоянно горящей свечой. Не прошло и недели, как мами смягчилась. Она сказала, что бедняжка Чуча никогда ничего не просила у нашей семьи и всегда была такой верной и хорошей, поэтому, видит Бог, если старушка так уж мечтает спать в своем гробу, то мами распорядится, чтобы ей сколотили приличный ящик. Так она и поступила. Сам гроб, в соответствии с пожеланиями Чучи, был из обыкновенной сосны, но изнутри его обшили мягкой тканью любимого Чучей фиолетового цвета с белой каймой в дырочку. Итак, вот что я помню о том последнем дне. Когда Нивея вышла из комнаты, Чуча поставила нас всех перед собой. – Чачи… – Она всегда нас называла чачами, что было сокращением от слова muchachas, то есть «девочки», а мы в ответ прозвали ее Чучей. – Вы отправляетесь на чужбину, – или что-то в этом роде, точных слов я не помню. Но помню, что она смерила меня таким пронзительным взглядом, будто и впрямь могла заглянуть мне в голову. – Когда я была девочкой, я тоже оставила свою страну и никогда не вернулась. Никогда не видела ни отца, ни мать, ни сестер, ни братьев. Я взяла с собой только это. Она подняла сверток и сняла оборачивавшую его белую ткань. Под ней оказалась вырезанная из дерева статуэтка, похожая на идолов, которых много лет спустя я сосредоточенно буду разглядывать в учебниках по антропологии, как если бы рассматривание этих маленьких деревянных фигурок, служивших талисманами, могло стать моим печеньем «мадлен» и вернуть мне мое прошлое, как Пруст перенесся в дни своего детства. Но боги из учебников так и не вызвали в моей памяти никаких многотомных воспоминаний. Только это короткое мгновение, которое я сейчас воскрешаю. Чуча поставила коричневую фигурку на туалетный столик Карлы. |
